Лист бумаги лежал на столе, такой белый и хрустящий, что казался ядовитым. Вверху было напечатано: «Заявление об отказе от права собственности на долю в квартире по адресу…»
Максим, брат, сидел напротив, непринужденно откинувшись в кресле. Он поставил на заявление тяжелый бронзовый пресс-папье в виде льва — тот самый, который когда-то принадлежал их деду.
— Ну что, Лера, — сказал он мягко, почти ласково. — Давай не тяни. Подпишешь отказ от доли в квартире, и папа подпишет тебе чек. Сумма хорошая, ты сама понимаешь. Честная оценка. С этими деньгами ты сможешь сделать первый взнос на свою квартирку. Небольшую, но свою. Свободную.
Лера смотрела на бумагу. Буквы плыли. «Свободную». Слово, которым он прикрывал самое настоящее выселение. Выкуп. Стертость из семейной истории.
Она подняла глаза на брата. На его дорогую рубашку, на уверенные руки, лежащие на столе. На его лицо — такое похожее на ее, но сейчас казавшееся абсолютно чужим.
— А если я не подпишу? — тихо спросила она.
Максим вздохнул, как взрослый уставший от капризов ребенка. Легонько постучал пальцем по пресс-папье.
— Тогда все останется как есть. Твоя четверть будет висеть на папиной квартире мертвым грузом. Папа не сможет ее продать, не сможет распорядиться ею. А он уже стар, ему нужен покой и уход. Ты хочешь осложнять ему жизнь? Из-за какой-то принципиальности?
Его голос был спокойным, разумным, убийственно логичным. Именно так он всегда и говорил. С самого детства.
Квартира была папиной крепостью. Большая трешка в сталинском доме в центре, доставшаяся ему от его родителей. Лера и Максим выросли в этих стенах. Мамы не стало, когда Лере было десять, Максиму — тринадцать. Отец, инженер-кораблестроитель, суровый и немногословный мужчина, всю себя отдал работе, чтобы поставить их на ноги. Особенно — Максима. Старшего, мужчину, наследника фамилии.
Лера всегда была «второй». Умной, но не гениальной. Старательной, но без особых амбиций. Она пошла в педагогический, вышла замуж за обычного парня, родила дочку. Работала в школе, потом, после развода, подрабатывала репетиторством, чтобы сводить концы с концами, живя в съемной однушке с дочерью. Ее жизнь была чередой мелких забот и большой усталости.
Максим же шел по папиным стопам. Технический вуз, карьера в престижной фирме, свой бизнес. Он был успехом семьи, ее гордостью. Он всегда знал, что папина квартира — его. Не юридически, а морально. Это была аксиома, впитанная с детским пюре.
Когда папе стало плохо с сердцем, именно Максим взял все в свои руки. Нашел лучших врачей, нанял сиделку, перевез отца после больницы в свою просторную квартиру в новостройке. «Здесь ему лучше, современный ремонт, лифт, рядом парк», — объяснил он Лере.
Она была только благодарна. Папе действительно стало лучше. Она навещала его, привозила внучку. И лишь спустя полгода, когда зашел разговор о старом жилье, она осторожно спросила — а что с папиной квартирой?
— Я подумываю ее продать, — сказал тогда Максим за общим обедом. — Деньги от продажи пойдут на папино лечение, на сиделку, на лекарства. Остаток… мы с тобой поделим.
Лера кивнула. Это звучало справедливо. Она даже представить не могла, что сможет купить что-то на свою долю, но мысль о том, что у дочки появится будущий стартовый капитал, грела душу.
Маленькая надежда затеплилась, когда Максим прислал ей сообщение — «Приезжай в папину квартиру в субботу, в три. Приедет оценщик. Надо понять реальную стоимость».
Лера приехала с легким сердцем. Квартира встретила ее пустотой и пылью. Мебель, книги, старые вещи — все уже было вывезено. Стоял только большой папин письменный стол да то самое кресло, в котором он любил читать газеты. Оценщик, суетливый мужчина, что-то измерял, фотографировал, бормотал в диктофон.
Максим подошел к ней, положил руку на плечо.
— Смотри, какая площадь пропадает. Здесь могла бы жить хорошая семья. А так — пылится. Папа согласен на продажу. Осталось только оформить твою долю.
— Мою долю? — переспросила Лера.
— Ну да. Квартира в собственности у папы. Но чтобы ее продать, нужно выделить доли наследникам. То есть нам с тобой. Папа дарит нам по 1/2 доли. Технически. А потом мы все вместе продаем квартиру.
Звучало сложно, но Лера доверяла брату. Он же юрист по образованию, он разбирается. Она подписала какие-то бумаги у нотариуса, даже не вникая глубоко в суть. Папа сидел рядом, молчаливый и уставший, и тоже подписывал. Максим все организовал.
Новый удар пришел месяц спустя. Не от Максима, а от его жены, Ольги. Они случайно встретились в торговом центре.
— Лер, привет! — Ольга была неестественно оживленной. — Как дела? Максим говорит, вы там с квартирой почти все утрясли. Молодцы. Мы уже с дизайнером консультируемся по поводу ремонта.
— Какого ремонта? — не поняла Лера.
Ольга на секунду смутилась, потом махнула рукой.
— А, он тебе, наверное, не говорил еще. Мы же эту квартиру не просто продаем. Максим выкупает твою и папину долю. Чтобы не возиться с посторонними покупателями. Так проще. И у папы сразу будут живые деньги на руки. А мы сделаем там евроремонт и сдадим в аренду. Отличная инвестиция получится.
Леру будто окатили ледяной водой. Выкупает? Значит, не продажа с разделом денег, а выкуп ее доли у брата? За сколько? Почему он ей ничего не сказал?
Она позвонила Максиму. Тот спокойно все подтвердил.
— Лера, не драматизируй. Это лучший вариант. Посторонние покупатели — это нервы, торги, риски. Я предлагаю рыночную цену. Папа получает свою сумму и спокойно живет у меня. Ты получаешь свои деньги и свободна. Все в плюсе.
— Но ты говорил о продаже и разделе! — попыталась возразить она.
— А что изменилось? Деньги ты получишь. Даже чуть быстрее. Разница лишь в том, что квартира останется в семье. Разве это плохо?
В его голосе не было злости. Была та самая снисходительная логика, которая всегда ставила ее в тупик. Она чувствовала подвох, но не могла его сформулировать. Ее доля… Она даже не успела почувствовать ее своей, как уже должна была ее продать.
Сила родилась не из гнева, а из глухого, животного чувства несправедливости. Она наняла юриста. Не того, которого рекомендовал Максим, а своего. И узнала страшную и простую правду.
То, что она подписала у нотариуса, был не просто «дар» долей. Это была сложная схема. Отец дарил им с Максимом не 1/2 доли каждый, а свои права на квартиру с условием последующего выкупа. Максим, как более опытный и финансово состоятельный, провел все так, что теперь Лера, по сути, была вынуждена продать свою долю ему по цене, которую определит он. А «рыночная цена» в его устах могла быть значительно ниже реальной стоимости доли при свободной продаже на сторону. Он не украл у нее долю. Он ее законно выманил, используя ее доверие и юридическую неграмотность.
Вознаграждением стало не денежное, а знание. Юрист положил перед ней распечатки статей Гражданского кодекса и ее же подписанные документы.
— Вы имеете право оспорить эти сделки, — сказал он. — Основание — заблуждение, введение в заблуждение. Процесс будет долгим, неприятным, дорогим. И скорее всего, разрушит ваши отношения с братом и отцом окончательно. Но шанс есть.
Кульминацией была эта встреча. Максим, видя, что она тянет и наводит справки, решил действовать напрямую. Он пригласил ее в пустую папину квартиру. Привел отца. И выложил на стол тот самый отказ и чек.
— Папа здесь как свидетель, — сказал Максим. — Он хочет, чтобы все было по-хорошему. Чтобы в семье был мир. Он устал, Лера. Давай не будем его расстраивать.
Отец сидел в своем старом кресле, смотрел в окно и молчал. Он не смотрел на нее. Его молчание было громче любого окрика.
Лера посмотрела на чек. Сумма была действительно большой. Но это была цена не за квадратные метры. Это была цена за ее место в этой семье, за ее прошлое, за право считать этот дом хоть немного своим.
Она медленно подняла глаза с чека на брата.
— А если я не подпишу? — повторила свой вопрос.
— Тогда я начну процедуру принудительного выкупа твоей доли через суд, — уже без всякой ласковости сказал Максим. — По оценке, которую закажу я. Она будет ниже. Ты все равно получишь деньги, но меньше. И потратишь кучу сил и нервов. И папа будет переживать. Ты этого хочешь? Из-за гордыни?
Он говорил, а она смотрела на отца. На его согнутую спину. Он знал. Он все понимал. И молчал. Молчал, потому что Максим — это продолжение его самого, его дела, его фамилии. А она… она всегда была той, кого можно было уступить, обменять, уладить.
И в этот момент с ней что-то случилось. Глубокая, леденящая ясность. Она поняла, что битву за квартиру она уже проиграла. Ее переиграли. Но была другая битва. За себя.
Лера взяла со стола дорогую перьевую ручку, которую подал ей брат. Развернула заявление об отказе. Взглянула на строчки. Потом посмотрела на отца.
— Пап, — сказала она громко, заставляя его обернуться. — Ты действительно хочешь, чтобы я это подписала?
Он помолчал, глядя куда-то мимо нее.
— Максим все правильно говорит, — наконец выдавил он. — Надо жить дружно. Деньги тебе дадут хорошие.
Дружно. Это слово прозвучало как приговор.
Лера кивнула. Подписала. Поставила дату. Аккуратно положила ручку на стол.
Максим расслабленно выдохнул, взял заявление, проверил подпись. Потом протянул ей чек.
— Умница. Все правильно сделала.
Лера взяла чек. Бумажка была легкой. Несоразмерно легкой для того, что она только что отдала.
Она подошла к отцу, наклонилась, поцеловала его в щеку. Он пах лекарствами и старым табаком.
— Береги себя, пап.
Потом она повернулась к брату.
— Сделка завершена, — сказала она ровным, безэмоциональным голосом. — Ты получил то, что хотел. Квартиру. Я получила то, что заслужила. Чек. Больше нам с тобой не о чем разговаривать. Семья, Максим, закончилась сегодня. Поздравляю.
Она не стала ждать ответа. Развернулась и вышла из квартиры, не оглядываясь на стены, где выросла. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
На улице был промозглый вечер. Лера остановилась, сунула чек во внутренний карман сумки. Потом достала телефон. Набрала номер юриста.
— Алло, Дмитрий Сергеевич? Это Лариса. Да, я подписала. Теперь у меня есть стартовый капитал. Вы говорили, у вас есть знакомый хороший риелтор? Да, я готова. Начинаем искать. Однушку или двушку. Далеко от центра. Главное — чтобы моя. Только моя.
Она положила трубку, застегнула сумку на молнию и твердо зашла по темнеющей улице — прочь от прошлого, которое только что официально продала, и навстречу будущему, которое теперь, наконец, будет принадлежать только ей и ее дочери. Без долей, без подписей, без сделок.
