— Виктор, я подала на развод, — Людмила поставила чашку на стол так резко, что чай расплескался по блюдцу.
— Ты что, совсем того? — Он оторвался от газеты, уставившись на жену. — Через неделю у нас юбилей свадьбы, тридцать лет! Я уже всех пригласил!
— Вот именно. Всех пригласил. Без меня. Как всегда.
— Да ладно тебе, Людка! Друзья же мои, коллеги. Нормально всё будет.
Она взяла половник и принялась размешивать борщ, хотя он давно был готов. Руки дрожали, но голос оставался твёрдым:
— Знаешь, что мне подруга сказала? Увидела меня на рынке и спросила: «Людочка, как ты держишься? Говорят, у Виктора молодая появилась». А я стою, как дура, с пакетами. Не знаю, что ответить. Потому что ты мне вообще ничего не рассказываешь. Живём как чужие.
— Какая молодая?! Ты опять придумываешь!
— Придумываю? — Она развернулась к нему, половник всё ещё в руке. — А кто на прошлой неделе до двух ночи где-то гулял? А кто последний раз спросил, как у меня дела? Когда ты в последний раз заметил, что я новую причёску сделала?
Виктор отложил газету и потянулся к сигаретам.
— Не кури на кухне! Сколько раз говорить?!
— Ой, Людмила, да отстань ты! Вечно тебе что-то не так! То не кури, то не пей, то рубашку не ту надел!
— Может, потому что ты вообще меня не слушаешь? — Она швырнула половник в раковину. — Я тут для тебя кто? Кухарка? Прачка? Ты хоть раз за все эти годы сказал спасибо за ужин?
— Да что ты разошлась-то! — Виктор встал из-за стола, раскинув руками. — У нас юбилей на носу, а ты истерику устраиваешь! Я, между прочим, банкет заказал. В ресторане. Тысяч сто потратил!
— Ты заказал. Ты потратил. А меня спросил? Может, я не хочу в ресторан? Может, я хотела тихо посидеть, вдвоём, вспомнить, как всё начиналось?
— Ну вот, опять ты со своими романтиками! Мы взрослые люди, Людмила. Надо отметить как положено. Я же для тебя стараюсь!
Она засмеялась, но смех вышел горьким:
— Для меня? Витя, ты последний раз для меня что-то сделал лет двадцать назад! Ты даже не помнишь, когда у меня день рождения!
— Помню! В мае!
— В апреле, Виктор. Двадцать восьмого апреля. А в мае у твоей матери.
Он почесал затылок, отводя взгляд. Людмила продолжала, и голос её становился всё тише, но от этого слова звучали страшнее:
— Знаешь, я тут подумала… Мы тридцать лет женаты. Я родила тебе двоих детей. Воспитала. В институт выучила. Твоего отца два года до последнего дня выхаживала, когда он болел. Твою мать каждую неделю навещала, хотя она меня за глаза потаскухой называла. А ты… Ты что сделал для меня?
— Я деньги в дом приносил! Я вас содержал всю жизнь!
— Содержал, — она кивнула. — Как домашнее животное. Покормил — и достаточно. А я не кошка, Виктор. Я человек. У меня есть чувства, желания, мечты какие-то были…
— Так реализуй свои мечты! Кто тебе мешает?
— Ты мешаешь! — выкрикнула она. — Каждый раз, когда я хотела на курсы пойти, ты говорил: «А кто готовить будет?». Когда я хотела с подругами на море съездить: «Куда ты собралась? Дом кто будет убирать?». Я в клетке живу, Витя. И замок ты держишь.
Виктор опустился на стул, растерянно глядя на жену. Впервые за много лет он видел её не домохозяйкой, не матерью его детей, а другим человеком. Чужим.
— Люда, ну чего ты? Мы же столько лет вместе… Разве это всё ничего не значит?
— Значит, — она села напротив, сложив руки на столе. — Но не так, как ты думаешь. Эти годы — они как тяжёлый мешок за спиной. Я его всё тянула и тянула. А теперь просто больше не могу.
— Может, к психологу сходим? Поговорим там нормально?
— Не надо психолога. Надо было тридцать лет назад научиться слушать друг друга. А сейчас уже поздно.
Он потянулся к её руке, но она отдёрнула:
— Витя, я всё решила. Квартиру оставлю тебе. Себе возьму дачу. Там мне хватит. Детям уже всё объяснила. Они поняли.
— Дети знают?! — Он вскочил, опрокинув стул. — Ты им рассказала раньше, чем мне?!
— А тебе когда рассказывать? Ты же постоянно где-то! То на рыбалке, то в гараже, то у Петровича до ночи сидишь! Я тебя три недели поймать не могла, чтобы серьёзно поговорить!
— Людмила, ну давай… давай как-то договоримся, — в голосе его послышалась паника. — Я исправлюсь. Буду внимательнее. Хочешь, на курсы пойдёшь? Пожалуйста! Хочешь, съездим куда-нибудь вдвоём?
— Не хочу я уже ничего от тебя, — она встала и начала собирать со стола посуду. — Надоело просить, требовать, объяснять. Я устала быть невидимкой в собственном доме.
— Так отмени юбилей! Скажи, что передумала!
— Не отменю. Отмечай. С друзьями своими. А я в этот день в ЗАГС схожу. Штамп о разводе поставлю. Символично получится, правда?
Виктор стоял посреди кухни, и впервые за тридцать лет не знал, что сказать. Людмила методично мыла тарелки, спокойная и отрешённая.
— Ты серьёзно, да? — тихо спросил он.
— Серьёзнее не бывает.
— А если я… если я всё отменю? Ресторан, гостей?
Она обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на жалость:
— Витя, ты не понимаешь. Дело не в юбилее. Дело в тридцати годах, когда ты не замечал, что я рядом. Одним отменённым банкетом тут не помочь.
— Значит, всё? Просто так? Берёшь и уходишь?
— Просто так, — кивнула она. — Знаешь, я вчера встретила Аню Королёву. Помнишь, мы с ней в школе учились? Она в прошлом году развелась. Говорит, первый раз за двадцать лет выспалась. Не надо было к шести утра вставать, чтобы мужу завтрак приготовить.
Людмила вытерла руки полотенцем и посмотрела на окно, где уже темнело:
— Я хочу выспаться, Виктор. Хочу проснуться и не думать, что кому-то надо борщ сварить. Хочу купить себе платье просто потому, что мне нравится, а не потому что старое уже совсем износилось. Хочу жить для себя хоть немного. Пока не поздно совсем.
— Но мы же… — он запнулся. — Мы же любили друг друга когда-то.
— Когда-то, — согласилась она и вышла из кухни.
Виктор остался один, глядя на недопитую чашку чая и газету. На календаре красным было обведено число — через неделю их юбилей. Тридцать лет. Теперь он понимал, что провёл их с женщиной, которую совсем не знал. И которая давно перестала быть счастливой.
А Людмила стояла в спальне, доставая из шкафа старый чемодан. На дне лежала шкатулка с фотографиями молодости. Она открыла её, посмотрела на девушку в белом платье, смеющуюся рядом с высоким парнем, и тихо произнесла:
— Прости меня, девочка. Я не уберегла твою мечту. Но я сберегу то, что осталось от тебя во мне.
Она закрыла шкатулку и убрала обратно. Брать с собой прошлое не хотелось. Впереди была новая жизнь, пусть и началась она слишком поздно.
