Серёжа стоял у зеркала в прихожей и завязывал шнурки. Нагнулся, не смотрит на меня. Удобная поза — когда не хочешь встречаться взглядом.
— Вер, ну она же объяснила. Там будет узкий круг. Только самые близкие.
— Самые близкие, — повторила я. — Серёж, мы женаты семь лет.
— Я знаю.
— Семь лет — это не близко?
— Ну… Ты же понимаешь, Валя всегда была такой. Своеобразной.
Я стояла в дверях кухни и смотрела на него. На его затылок, на аккуратно причёсанные волосы, на руки, которые тщательно затягивали узел, как будто это была самая важная задача в мире прямо сейчас.
— Сколько? — спросила я.
— Что?
— Сколько она хочет.
Он наконец разогнулся. Посмотрел на меня — коротко, потом в сторону.
— Шесть тысяч. Ресторан дорогой.
— Шесть тысяч, — сказала я ровно. — С человека, которого не позвали.
— Вер…
— Нет, подожди. Я хочу понять логику. Она решила, что я не достаточно близкая для того, чтобы сидеть за её праздничным столом. Но достаточно близкая, чтобы финансировать этот стол. Правильно я понимаю?
Серёжа потёр переносицу. Это его жест — когда ищет слова и не находит нужных.
— Она не так это имела в виду.
— А как она имела в виду?
— Ну… она просто хотела попросить помочь. Деньгами. А праздник — это отдельно.
— Это не отдельно. Это одно и то же. — Я прошла на кухню, взяла со стола кружку с чаем, который уже успел остыть. — Серёж, иди сюда. Поговорим нормально.
— Мне на работу.
— У тебя ещё двадцать минут.
Он вздохнул. Пришёл. Сел на табурет у окна. Я осталась стоять — не специально, просто ноги не хотели сидеть.
— Скажи мне честно, — сказала я. — Ты сам как считаешь — это нормально?
Он молчал.
— Серёж.
— Нет, — сказал он наконец. — Не нормально.
— Тогда что мы обсуждаем?
— Она обидится, если мы откажем.
— Она уже обидела меня. Без всякого повода. Просто так, по умолчанию.
— Вер, ну она не со зла.
— Я знаю, что не со зла. Знаешь, что самое смешное? Именно это и обидно. Когда человек делает тебе больно не потому что хочет тебя задеть, а просто потому что ты для него не существуешь. Она обо мне вообще не думала, когда составляла список и когда решила просить денег. Я просто — ресурс. Жена брата. Кошелёк с ногами.
Серёжа поморщился.
— Это уже слишком.
— Это точно. Только слишком — это не я, а ситуация.
Он смотрел в стол. Молчал.
За окном шёл март — серый, мокрый, с грязными кучами снега вдоль тротуаров. Машина соседа не заводилась уже третье утро подряд — хозяин топтался рядом, смотрел под капот с видом человека, который ничего там не понимает, но надеется на чудо.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Серёжа.
— Я хочу, чтобы ты сказал ей «нет».
— И всё?
— И всё. Не от меня — от себя. Скажи, что мы не можем помочь деньгами. Не объясняй почему. Просто — не можем.
— Она будет звонить маме.
— Пусть звонит.
— Мама начнёт…
— Серёж. — Я поставила кружку на стол. — Мне не нужна война. Мне не нужно, чтобы твоя сестра рыдала, а твоя мама на меня обижалась. Мне нужно только одно. Чтобы ты сам — без меня, сам — сказал ей «нет». Потому что это неправильно. Не потому что я требую, а потому что это неправильно.
Он поднял голову. Посмотрел на меня — по-настоящему, не в сторону.
— Я напишу ей, — сказал он.
— Сейчас?
— Да.
Он достал телефон. Я не смотрела — вышла в комнату, стала убирать со стола книги, которые лежали там уже неделю. Слышала, как он что-то печатает. Потом — тишина.
Потом он вошёл.
— Написал.
— Что?
— Что не сможем помочь финансово. Что желаю хорошего праздника.
— Она ответила?
— Пока нет.
— Ответит.
— Знаю. — Он помолчал. — Вер, я хочу сказать кое-что.
— Слушаю.
— Я должен был сам это понять. Раньше. Не ты мне объяснять, а я — сам. — Он стоял у двери и смотрел на меня с выражением, которое я не очень умела читать — что-то среднее между виной и усталостью. — Я привык, что с Валей проще согласиться. С детства. Она умеет настаивать, мама всегда вставала на её сторону, и я просто… научился не сопротивляться. А потом это перенеслось на тебя. Что ты потерпишь. Что ты поймёшь.
— Я и понимала.
— Слишком долго.
— Да.
Он подошёл. Остановился рядом.
— Прости.
Я посмотрела на него.
— За что конкретно?
— За то, что ставил тебя в такие ситуации. За то, что передавал тебе её просьбы вместо того, чтобы самому решать. За то, что делал вид, будто это норма.
Я кивнула. Медленно.
— Хорошо, что ты это сказал.
— Поздновато.
— Лучше поздно.
Он посмотрел на часы.
— Мне надо идти.
— Иди.
— Вечером поговорим?
— Поговорим.
Он ушёл. Я слышала, как закрылась дверь, как лифт загудел на площадке.
Осталась на кухне одна.
Взяла остывший чай, вылила, поставила чайник заново. Пока он грелся, смотрела в окно. Мужик с машиной наконец плюнул и ушёл — видимо, вызвал такси. Машина осталась стоять одна, чуть наискось, как-то виновато.
Телефон лежал на столе. Я не ждала, что Валя напишет мне — она никогда не писала мне напрямую. Всё через Серёжу. Как через переводчика.
Семь лет — через переводчика.
Я налила чай, взяла кружку обеими руками. Было тепло. Просто тепло — и этого сейчас было достаточно.
—
Валя ответила Серёже в обед.
Он переслал мне скриншот — сам, без предупреждения, просто скинул. Это тоже было что-то новое.
«Ясно. Я запомню, что когда мне нужна была помощь, мне отказали».
Я прочитала. Прочитала ещё раз. Написала ему в ответ: «Видела».
Он прислал: «Не реагируй».
Я не реагировала. Убрала телефон в карман и пошла на совещание, где сорок минут обсуждали квартальный отчёт, и я делала пометки в блокноте и думала параллельно о том, что «я запомню» — это странная фраза. Как угроза, только детская. Как на школьном дворе.
После совещания написала Серёже: «Она взрослый человек?»
Он ответил: «Формально».
Я засмеялась — тихо, сама себе, в пустом коридоре офиса.
—
Вечером он пришёл раньше обычного.
Я как раз резала лук — глаза щипало, пришлось отвернуться. Он вошёл на кухню, увидел меня с мокрыми глазами, и лицо у него стало виноватым.
— Ты что, плачешь?
— Лук, — сказала я.
— А, — с облегчением. — Понял.
— Садись, я сейчас суп поставлю.
Он сел. Достал телефон, посмотрел, убрал.
— Мама звонила, — сказал он.
— Когда?
— Полчаса назад. Пока я ехал.
Я бросила лук на сковороду. Зашипело. Я взяла лопатку.
— Что сказала?
— Ну… что Валя расстроилась. Что мы должны были помочь, всё-таки семья. Что ты, наверное, настояла на отказе.
— Настояла, — повторила я.
— Я ей сказал, что это было моё решение.
Я обернулась. Посмотрела на него.
— Правда?
— Правда. Она не очень поверила. Но я сказал.
— Спасибо.
— Не за что. — Он помялся. — Мама ещё спросила, не обиделась ли ты на Валю. Я сказал, что ты обиделась. Что имеешь право.
Я снова обернулась.
— Ты так и сказал?
— Так и сказал. Она расстроилась. Сказала, что надо было давно поговорить, что она не знала, что ты всё это…
— Что — всё это?
— Ну, что тебе бывает обидно. Что ты не всегда чувствуешь себя своей.
Я помешивала лук и думала о том, что свекровь — Надежда Павловна — никогда не была плохим человеком. Немного суматошная, немного центрированная на Вале, которая всегда была любимицей. Но не злой.
— Она сказала что-нибудь ещё? — спросила я.
— Сказала, что хочет тебе позвонить. Сама. Если ты не против.
— Не против, — сказала я, немного подумав.
— Хорошо. Я передам.
Лук зазолотился. Я добавила морковку. Запах пошёл тёплый, домашний.
— Серёж, — сказала я.
— Да.
— Ты правда думал, что я не обижаюсь? Все эти годы?
Он помолчал.
— Я думал… что ты принимаешь Валю такой, какая она есть. Что у вас просто разные характеры, но ты нормально к этому относишься.
— А то, что она ни разу не позвала меня на свой день рождения — это «разные характеры»?
— Я не думал о том, что это — система. Думал, что просто так получается каждый раз.
— Семь раз подряд — это не «просто так получается».
— Да, — сказал он. — Я понимаю теперь.
Я добавила воды, убавила огонь.
— Вер.
— М?
— Я хочу спросить. Ты сердишься на меня?
Честный вопрос. Он умел задавать честные вопросы — это я в нём всегда ценила. Умел спросить прямо, без обходных манёвров.
— Немного, — сказала я. — Не много. Скорее — устала.
— От чего?
— От того, что мне было одиноко. Вот в чём штука. Не в деньгах, не в банкете, не в том, что Валя меня не любит. А в том, что я всё это время чувствовала себя немного лишней в твоей семье — и молчала. И ты не видел.
Серёжа встал. Подошёл сзади, обнял. Неловко немного — он вообще неловкий в таких вещах, это его особенность.
— Я буду видеть, — сказал он в макушку мне.
— Постарайся.
— Постараюсь — это моё самое честное обещание. Я не умею говорить «гарантирую». Но постараюсь — могу.
— Этого достаточно.
Суп кипел. Пар поднимался к потолку. За окном стемнело — быстро, как в марте всегда: только что был серый день, и вот уже ночь.
Я накрыла кастрюлю крышкой.
—
Надежда Павловна позвонила на следующий день, в районе полудня.
— Верочка, здравствуй. Ты не заняты?
— Здравствуйте, Надежда Павловна. Нет, всё нормально.
— Я хотела поговорить. Серёжа сказал, что ты не против.
— Не против.
Пауза. Слышно было, как она вздыхает — тяжело, с усилием, как человек, который долго собирался с духом.
— Верочка, мне неловко. Я не знала, что Валентина тебя не звала на дни рождения. Я думала — вы просто… по-разному проводите время. Что вы виделись на общих праздниках, и всё хорошо.
— На общих праздниках мы виделись, да.
— А оказывается, она тебя не приглашала к себе. Семь лет. — Голос у неё был расстроенный. По-настоящему, без игры. — Я с ней поговорила. Она говорит, что не думала, что это важно. Что у вас разные круги общения.
— Она права, что у нас разные круги, — сказала я осторожно. — Но «разные круги» и «ты для меня не существуешь» — это немного разные вещи.
— Да, — согласилась Надежда Павловна. — Да, ты права.
— Надежда Павловна, я не хочу войны. Правда. Мне не нужно, чтобы Валя извинялась или звала меня на этот банкет. Мне нужно просто… понимать, где я нахожусь. Кто я в этой семье.
— Ты жена моего сына, — сказала она просто. — И этого достаточно, чтобы быть своей.
Я помолчала.
— Спасибо, — сказала я.
— Это я должна благодарить. Что не держишь зла. Что терпела столько. Я не видела — виновата.
— Вы не обязаны были видеть.
— Обязана. Я мать. Я должна видеть, что происходит в моей семье. — Пауза. — Вы приедете к нам? В воскресенье? Я пирожки хотела сделать. Ты любишь с картошкой?
— Люблю.
— Вот и хорошо. Приезжайте.
— Приедем.
Она ещё немного помолчала.
— Валентина тоже будет, — сказала она осторожно. — Если ты не против.
Я подумала.
— Не против, — сказала я. — Всё будет нормально.
— Хорошо. — Голос у неё стал теплее. — Ну, пока тогда, Верочка. Не держи на нас зла.
— Не держу.
Я убрала телефон.
Сидела несколько минут просто так, на кухне, у окна. Снег за стеклом растаял окончательно — за эти два дня, пока я была занята семейной геологией, весна тихо дожала своё. Асфальт блестел мокрым, почти чёрным.
Пирожки с картошкой. Это было что-то конкретное. Хорошее.
—
В воскресенье мы приехали к двум.
Надежда Павловна открыла дверь сама — в фартуке, с мукой на рукаве, уже пахло из кухни чем-то горячим и домашним. Она обняла меня — крепко, по-настоящему, — и я почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть отпустило.
Валя сидела в комнате. Когда мы вошли, она подняла голову. Мы посмотрели друг на друга — секунду, не больше.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — сказала я.
Никаких объятий. Никаких длинных разговоров. Просто — «привет». Нейтрально, без холода, но и без тепла, которого не было.
За столом говорили о разном. О работе Серёжи, о соседской собаке, которая не давала спать всему подъезду, о каком-то сериале, который смотрела Надежда Павловна. Пирожки были горячими и рассыпчатыми — именно такими, какими должны быть пирожки с картошкой, когда их делает человек, который умеет.
Валя молчала больше обычного. Один раз — только один — она посмотрела на меня и сказала:
— У тебя красивая кофта.
— Спасибо, — сказала я. — Старая уже совсем.
Этого было достаточно. Не извинение. Не примирение. Просто — маленький жест. Такой, какой она умела.
Когда мы уходили, Надежда Павловна дала нам с собой пирожков в контейнере. Я поблагодарила. Она снова обняла меня в прихожей.
В лифте Серёжа взял меня за руку.
— Ну как? — спросил он.
— Нормально, — сказала я. — Правда нормально.
— Мама рада была.
— Я видела.
— Вер.
— Да?
— Ты умеешь. Вот так — приехать, не держать, быть нормальным человеком, даже когда тебя обидели. Это непросто.
— Непросто, — согласилась я. — Но это не героизм. Это просто — я не хочу жить в войне. Войны меня утомляют.
— Меня тоже, — сказал он.
Лифт открылся. Мы вышли на улицу — в мартовский вечер, чуть морозный, с запахом талого снега и где-то далеко — шашлыка, кто-то уже рискнул на балконе.
— Пирожки на ужин? — спросил Серёжа.
— И чай.
— Договорились.
Мы шли к машине. Я держала контейнер двумя руками — он был тёплый. Фонари уже зажглись — оранжевые, ранние, весенние.
Всё было примерно на своих местах.
Не идеально. Но — на своих.
—
Через неделю Валя написала мне сама.
Я не ожидала. Номер у неё в телефоне, конечно, был — сохранила когда-то, на всякий случай, — но писала она мне последний раз года три назад: что-то про рецепт оливье перед новым годом, и то потому что Серёжи не было на связи.
Сообщение пришло вечером, когда я уже лежала с книгой.
«Вер, привет. Можно вопрос?»
Я смотрела на экран. Подумала. Написала: «Привет. Да, конечно».
Ответ пришёл не сразу — минут через пять, как будто она несколько раз переписывала.
«Ты правда обиделась на дни рождения? Что я не звала? Мама сказала, что это важно было».
Я отложила книгу. Это требовало нормального ответа.
Написала и удалила два варианта. Третий оставила.
«Да, было неприятно. Не потому что мне так уж нужен праздник. А потому что семь лет — это долго, чтобы чувствовать себя чужой».
Снова пауза. Длиннее.
«Я не думала, что ты переживаешь. Ты всегда такая… спокойная. Самодостаточная».
Я чуть улыбнулась. Вот как это выглядело снаружи.
«Спокойная — не значит, что всё равно», — написала я.
«Я поняла. Извини».
Два слова. Коротко. Но это была она — Валя не умела говорить длинно, когда ей было неловко. Я это знала.
«Ладно», — написала я.
«Ладно — это простила или просто ответила?»
Я засмеялась. Неожиданно.
«Это значит — слышу тебя. Посмотрим».
«Честно», — ответила она.
На этом переписка закончилась. Я положила телефон, взяла книгу.
Серёжа вошёл из ванной, увидел моё лицо.
— Что случилось? Ты смеёшься?
— Валя написала.
— Что?
— Попросила прощения. По-своему. Коротко. Но попросила.
Он сел на кровать. Смотрел на меня.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Вот не ожидал.
— Я тоже.
— И что ты ответила?
— «Посмотрим».
Он хмыкнул.
— Справедливо.
— Я не злюсь на неё, Серёж. Никогда особо не злилась. Просто было больно — и я не говорила. Теперь сказала. И она, кажется, услышала. Может, ничего и не изменится. Может, в следующем году снова не позовёт. Но по крайней мере, теперь мы обе знаем, что происходит.
— А это важно — знать, что происходит?
— Очень. Гораздо важнее, чем делать вид, что всё хорошо.
Он лёг рядом. Уставился в потолок.
— Вер.
— Да?
— Я думал сегодня об одной вещи.
— О чём?
— О том, что я семь лет прожил с ощущением, что у нас дома всё спокойно. Что ты довольна. Что никаких проблем нет.
— А проблемы были.
— Были. Просто я их не видел. — Пауза. — Это страшная вещь, на самом деле. Жить рядом с человеком и не видеть, что ему больно.
— Ты не специально.
— Это не оправдание.
— Нет, не оправдание, — согласилась я. — Но и не приговор. Люди не всегда умеют видеть. Это можно исправить.
— Можно?
— Можно. Начать замечать. Спрашивать. Не принимать спокойствие за отсутствие чувств.
Он повернул голову, посмотрел на меня.
— Ты сейчас в порядке?
— Да. Правда.
— Не «нормально», а правда?
— Правда в порядке, — сказала я. — Мне стало легче. Когда я сказала — стало легче. Это всегда так, но я каждый раз забываю.
— Что — говорить легче, чем молчать?
— Что молчание имеет цену. Что оно не бесплатное, даже когда кажется, что просто промолчала, ничего не случилось.
Он думал об этом несколько секунд.
— Ты будешь говорить мне? Теперь. Если что-то не так.
— Буду стараться.
— Стараться — это твоё честное обещание?
Я засмеялась — тихо, в темноту.
— Да. Это моё честное обещание.
За окном была ночь — настоящая, тёмная, с редкими фонарями и чьей-то музыкой откуда-то снизу, из открытого окна, неразличимой, просто ритм. Март заканчивался. Скоро апрель.
Хорошо.
—
Валин банкет прошёл — Серёжа узнал от мамы — в субботу. Судя по фотографиям, которые Валя выложила в сеть, всё было красиво: большой стол, торт с цифрой 30, цветы. Подруги в нарядных платьях, много смеха на фото.
Я посмотрела мельком. Не завидовала — просто смотрела.
Нашла одну фотографию, где Валя смеётся — по-настоящему, голова запрокинута, глаза зажмурены. Красивая. Она всегда была красивой, когда смеялась.
Поставила лайк. Закрыла телефон.
Серёжа, который сидел рядом за кухонным столом и читал что-то, поднял взгляд.
— Что?
— Ничего. — Я встала, пошла к плите. — Ты голодный?
— Немного. Что есть?
— Макароны. Или яичница.
— Яичница.
— Хорошо.
Я достала яйца. Он вернулся к своему чтению. Где-то в соседней комнате тихо работал телевизор, который мы забыли выключить.
Всё было на своих местах.
Я разбила яйцо над сковородкой — ровно, без скорлупы. Это маленькое умение, которым почему-то горжусь: разбивать яйца так, чтобы ни единого кусочка.
— Серёж, — сказала я.
— М?
— Давай летом на море.
— Договорились же уже.
— Я просто напоминаю. Чтобы не забылось.
— Не забудется. — Он поднял голову. — Я уже смотрел направления. Хочешь что-нибудь конкретное?
— Тёплое. Тихое. Без родственников.
— Это само собой.
Яичница зашипела. Запахло хорошо — просто и по-домашнему, как еда, которую делаешь не потому что надо, а потому что хочется.
— Вер.
— Да?
— Спасибо.
Я обернулась.
— За что?
— За то, что не молчишь теперь.
— Это я у тебя должна спрашивать спасибо. Что ты услышал.
— Оба постараемся, — сказал он.
— Договорились.
Яичница была готова через три минуты. Я разложила по тарелкам, поставила на стол, достала хлеб. Он убрал книгу. Мы сели друг напротив друга — как каждый вечер, как всегда, — и это обычное «как всегда» сегодня было немного другим. Не громко. Не торжественно. Просто — немного теплее, чем раньше.
За окном окончательно пришла весна. Не по дате — по ощущению: когда открываешь форточку и не хочется сразу закрыть. Когда воздух пахнет землёй и чем-то живым.
Хорошее время.
Самое время начать что-то заново.
—
Прошло ещё две недели.
Валя написала снова — в среду, среди дня. Просто: «Ты не знаешь хорошего мастера по бровям? В центре? Моя ушла в декрет».
Я знала. Светка с Малышева, мы с ней ходили уже три года.
Написала номер.
Валя ответила: «Спасибо».
Потом, через час: «Записалась. Говорит, ближайшее место через неделю. Популярная, видать».
«Да, у неё всегда очередь», — написала я.
«Ладно, подожду».
На этом всё.
Я убрала телефон и вернулась к работе. Но что-то внутри отметило — без слов, просто отметило: вот так оно и работает. Не через объятия и слёзы, не через «теперь мы лучшие подруги». Просто — мастер по бровям. Номер телефона. «Спасибо».
Маленькие шаги. Небольшое расстояние. Иногда — это всё, что возможно. И это — не мало.
Серёже я не стала рассказывать. Зачем — это же не событие. Это просто жизнь, которая идёт своим ходом.
—
В пятницу вечером мы сидели у Надежды Павловны — она снова позвала, теперь уже просто так, без повода. Варёная картошка, селёдка, салат из огурцов. Всё просто, по-домашнему.
Валя пришла позже — минут на сорок, влетела запыхавшаяся, с пакетами.
— Везде пробки, — бросила она с порога. — Мам, я принесла твой йогурт и ещё эклеры.
— Зачем эклеры, я же пирог сделала.
— И пирог, и эклеры. Праздник жизни.
Она разулась, прошла на кухню. Увидела меня — кивнула. Я кивнула в ответ.
— Брови хорошо получились, — сказала я.
Она автоматически потрогала бровь, потом засмеялась.
— Да, Светка классная. Спасибо, что дала номер.
— Не за что.
Она пошла мыть руки. Надежда Павловна посмотрела на меня с каким-то тихим облегчением. Я сделала вид, что не заметила — не нужно было этого подчёркивать.
Серёжа под столом тихо накрыл мою руку своей. На секунду, не больше.
Ужин прошёл нормально. Говорили о разном — о Надежды Павловны давлении, которое скакало последние недели, о том, что у соседа сверху наконец перестал капать кран, о каком-то фильме, который Валя посмотрела и который ей неожиданно понравился.
— Там про женщину, которая в сорок лет всё бросила и уехала в деревню, — рассказывала она, накладывая себе картошку. — Звучит как банальщина, но на самом деле — нет. Там внутри всё сложно.
— Я такие люблю, — сказала я.
— Да? — Она посмотрела на меня, немного удивлённо. — Скинуть название?
— Скинь.
Она скинула прямо за столом. Я сохранила.
Надежда Павловна ела картошку и молчала, но лицо у неё было довольное. Такое, какое бывает у людей, когда всё идёт немного лучше, чем они боялись.
Домой мы ехали в десять. Серёжа вёл, я смотрела в окно. Город был весенний и немного усталый — как всегда в апреле, когда снег уже ушёл, а зелень ещё только намечается, и всё кажется немного голым и честным.
— Хорошо посидели, — сказал Серёжа.
— Да.
— Валя другая стала. Немного.
— Немного, — согласилась я.
— Тебе не кажется?
— Кажется. Посмотрим, как дальше будет.
— «Посмотрим» — твоё любимое слово последнее время.
— Потому что оно правильное. Не торопит и не закрывает дверь.
Он помолчал.
— Умная ты, — сказал он.
— Не умная. Просто устала делать быстрые выводы.
— Это и есть умная.
Я засмеялась.
— Ладно. Принимаю.
Мы въехали во двор. Он заглушил мотор. Несколько секунд мы сидели — просто так, в тишине машины, которая ещё держала тепло.
— Вер.
— М?
— Я рад, что у нас так получилось. С этим всем.
— С чем — с этим всем?
— Ну… с Валей, с банкетом, с разговором нашим. Могло ведь по-другому выйти.
— Могло, — согласилась я.
— Ты могла промолчать. Снова.
— Могла. Но не промолчала.
— Почему?
Я подумала — не долго, потому что знала ответ.
— Потому что поняла: если я снова промолчу, то буду молчать ещё семь лет. А потом ещё. И в какой-то момент накопится так много, что никакого разговора уже не получится. Только тихое расстояние.
— А так?
— А так — можно. Медленно, коряво, с Валиным «извини» в две строчки и мастером по бровям. Но можно.
Серёжа кивнул.
— Пойдём? — спросил он.
— Пойдём.
Мы вышли из машины. Воздух был холодный, но уже с той апрельской мягкостью, которая обещает что-то хорошее. Где-то наверху, на чьём-то балконе, горел свет.
Мы шли к подъезду, и я думала о том, что ничего не разрешилось полностью — ни с Валей, ни с этим устойчивым ощущением быть чуть-чуть чужой. Такие вещи не разрешаются за две недели.
Но что-то сдвинулось. Что-то стало немного иначе.
И это — уже много.
Серёжа придержал дверь.
— Эклер доедим? — спросил он. — Надежда Павловна с собой дала.
— Давай.
— С чаем?
— С чаем.
Мы зашли. Дверь закрылась за нами. Лифт поехал вверх.
Всё было там, где должно быть.
