“Старуха уже, — возмущенно размышлял Иван Борисыч про коллегу свою Клюеву, — полтинник ей уже, пожалуй, шарахнул. И даже больше полтинника! В прошлом году юбилярша она была — по пятьсот рублей кровных на подарок сдавали. А все молодится! Глядеть даже неприятно. Приличные женщины дряхлый возраст принимают смиренно. Исполнилось пятьдесят — будь добра, остепенись. Мазаться бросай и получше обихаживай свое семейство. Любо-дорого ведь на фотокарточки прошлых лет взглянуть: сидят тетки в возрасте полтинника, в платках на седых головах. Смиренные, жизнь прожившие. Внучата рядышком возятся. Коза мемекает. Руки у этих женщин в мозолях с детства. И сразу понятно: полезный для общества человек это сидит в платке. Работал всю жись. И сейчас все с внуками ее видать. Приносит пользу посильную. А эта… Ведьма!”
Клюева — будто назло — вынула из сумки пудреницу и помаду. И стала тщательно пудрить нос, красить губы. Рот Клюева складывала в виде буквы «о». На себя посматривала с обожанием. От коллеги исходил дух легкой жизни — с мужем, молодым любовником и неженатым сыном, который, в силу пройдошистого характера, выгодно пристроился в столице.
“Все порхает, кошелка! Нет бы внуков тетешкать и мужа баловать”.
Иван Борисыч Бобиков мысленно сплюнул. И представил коллегу в платке. Сидит Клюева на бревне, в морщинистой ее лапке зажат прут. Прутом комаров от внучка отгоняет. Коза мемекает, хочет коллегу эту боднуть — прямо под сухой зад. А в глазах Клюевой — тихое смирение. Машет прутом, от козы отбивается, внучка тетешкает — помогает посильно семье. Изредка бросит взор в сторону погоста. Мол, эх, как скоротечна жизнь, но пора-пора…
В мечтаниях о старой Клюевой Иван Борисыч задремал.
Проснулся он от ощущения осуждающего взгляда. Приоткрыл глаза и вздрогнул. Клюевой уже не было, а напротив его стола замер Воткин, начальник департамента. Начальник был похож на пупса из целлулоида — с прозрачными глазенками и бессмысленным выражением морды. Сейчас эта морда выражала триумф.
— Ага! — радостно потер руки Воткин, — так вот почему вы, Бобикова, вовремя ничего сделать не можете! Спят, видите ли, у нас тут Бобикова, — начальник грозно свел светлые бровки. — На пенсии спать будете! Завтра же докладную напишу. Нет… Сегодня! Гнать вас надо, гнать в три шеи! Ишь, развели богадельню!
— Я не спал, — запоздало встрепенулся Иван Борисыч, — я думал! Я размышлял про… про то самое…
Но Воткин, тряся круглыми щечками, уже удалился жаловаться.
Иван Борисыч встал. Воткина он терпеть не мог — выскочка и прихлебатель. Но вот же: от такого мелкого человечишки зависит порой твоя собственная судьба. Нажалуется. И попрут, пожалуй, с работы-то. Давно зуб точат. Клюева, конечно, страшно обрадуется. Небось, она и с Воткиным шуры-муры свои крутит. Может, это он и есть ее молодой любовник. Да, пожалуй, он и есть. Бестия! Привыкла не головой работать, а…
В лифте расстроенный Иван Борисыч покосился на себя в зеркало. И вдруг обмер. Из зеркала него смотрела тетка — хотя в лифте Бобиков ехал в абсолютном одиночестве.
Он ощупал свои лицо. Опустил руку ниже. Грудь?! Грудь! Размера пятого.
Тетка в зеркале тоже вытаращилась на Ивана Борисыча. Оплывшая, с мятым и сонным лицом. Волосы закручены в куцую гульку. Свитер и мешковатые штаны Борисыча довершали ее незатейливый образ.
“Мамочки, — заорал Иван Борисыч вдруг женским голосом, — а хто эттто?!” Тетка в зеркале тоже заорала, захлопала крыльями, заметалась по кабине панически.
Лифт остановился. Вошла женщина — одышливая, с красными пятнами на шее. Она обмахивалась накладными — как опахалом.
— Здрасте, Галина Борисовна, — сказала женщина, — что-то вы бледненькая нынче. Тоже тяжко паузу эту женскую переносите? Ох, и я тяжко переношу. Ужасно переношу! Прям как бросит в жар, как бросит! Вас как, бросает в жар-то?
Бобиков в ту же секунду почуял жар. Лицо его загорелось, под свитером сделалось колюче и влажно. Не ответив тетке с опахалом, он выскочил из лифта.
Что делается, люди?! Посреди бела дня человека превращают! Это все, конечно, проделки Воткина. Женский пол пораньше на пенсию шлют — вот и Воткин пораньше от Ивана Борисыча отделаться захотел. Или нет! Дело это рук Клюевой! Ведьма! Она все может. И наслала на Ивана Борисыча такое испытание — превратиться в неприглядную бабенцию. Эх, и попадись она ему! Он-то уж больше церемониться не станет. Он-то уж покажет, как людей превращать!
Бобиков, подгоняемый гневом на ведьму, бежал на автобусную остановку. В голове его — где-то на задворках сознания — навязчиво забубнило: “купи куру, куру купи”. Хотя покупать куру он привычки никогда не имел.
В отражении витрин Иван Борисыч замечал и себя. И увиденное не радовало. “Могла бы, — раздраженно думал он, — как-то и не запускаться этак”.
В квартире было тихо. Иван Борисыч съел остатки борща и улегся на диван. Думать про то, что у него отросла грудь (и, как выяснилось, не только она) было страшно. Потому он погрузился в мысли более приятные — про субботнюю рыбалку и воскресную лежку у телевизора. Накатывал сон. Клюева, Воткин, собственное преображение — все это постепенно отдалялось, уплывало в неведомые дали.
Вдруг в дверь требовательно поколотили. Иван Борисыч, сунув ноги в расхлябанные тапки, поплелся к двери, зевая и постанывая. Кого леший принес? На всякий случай Бобиков сделал свирепое лицо. Порывисто открыл дверь.
— Мамо, — в дверях суетилась какая-то молодая дамочка с дитем на руках, — а мы с Васей в кино сегодня. Иди, Коля, к бабушке! Иди, Коленька, бабушка с тобой посидит, бабушка Коленьку кашкой покормит и в «ладушки» поиграет.
Бабенка сунула Иван Борисычу ребятенка и поспешно сбежала. Бобиков хотел рвануть за ней следом — но Коленька на руках заизвивался гусеницей и заверещал сиреной.
… Часа через два, когда Иван Борисыч совсем утратил разум от вопящего младенца Коленьки, у двери вновь завозились. Вошел отрок. Вид у вошедшего был задиристый, а на штанине зияла дыра. «Я еще и дважды мать, — потрясенно помотал головой Иван Борисыч, — о, боги».
— А чо, — завопил отрок с порога, — у нас на ужин?! Я голодный!
— А я при чем? — возмутился Иван Борисыч.
— А кто тут у нас мать? — нагло поинтересовался отрок. — Я рожать себя не просил! У всех родители как родители — и за границы возят, и телефоны нормальные покупают, и…
— Дневник тащи, — хмуро одернул его Иван Борисыч.
Бобиков ожидал, что отрок, испугавшись кары за “двойки” поутихнет. А то, что наглый малец был двоечником, Бобиков не сомневался.
Отрок дневник нес долго — с возмущениями и нытьем. Младенец Коленька, притомившись верещать, засопел у Иван Борисыча на руках.
Дневник отрока пестрел “двойками”. Завершало картину настоятельное предложение посетить школу родителям данного учащегося.
— А я че, — скривился юноша, — и в прошлой четверти у меня десять “двоек” было. Я подтянул успеваемость! И теперь их только девять. Дайте пожрать уже человеку. И карманные выдайте. Сколько уж не выдавать можно!
Двоечник протянул руку, оттопырив губы.
Бобиков захлопал глазами. Таких наглых отроков он еще не видал — собственными детьми пока не обзавелся, а посторонние не будили любопытства. Коленька на этом моменте хныкнул и напрудил лужу. Иван Борисыч беспомощно всплеснул руками.
Зазвонил телефон. Бобиков подпрыгнул и с опаской взял трубку — на экране высветилось имя абонента: “Свекровь”.
Из трубки сварливым голосом неизвестная старуха сразу же потребовала “поиметь совесть и вымыть окна ей окна, а еще привезти лекарств, продуктов, и убрать всю пылюку под кроватью. А ежели не явишься, Гала, — скрипуче пригрозила бабка, — я приду и задам тебе клюкой”.
Бобиков требования испугался — мало ли кем может быть эта неизвестная женщина. И быстренько отбросил от себя телефон. Младенца он выдал двоечнику, а сам заметался по комнате, не зная куда скрыться от сложившихся жизненных обстоятельств.
Хотелось взвыть и раствориться.
… Остаток вечера прошел будто в бреду. Наглый юноша требовал нормальной еды, карманных денег и отстать от него навсегда. Молодая бабенка, явившаяся с ехидно хихикающим бородачом (Иван Борисыч чувствовал, что посмеиваются именно над ним), укорила Бобикова за Коленьку, которого не вынесли на улицу и не сменили ему исподнее.
— Как можно, мамо,- возмущалась бабенка, прикидывающаяся дочкой Иван Борисыча, — дитя дома продержать! Чего это у вас он без свежего воздуха сиднем сидит? И щечки у него красные. Опять конфетами кормили? Ох, сколько говорить уж можно! Да пейте для памяти чего-нибудь уж! Ах, сколько можно! Так жить совершенно нельзя!
Бобиков пробовал прикрыться от нападок работой — но молодая мать решительно отмахивалось. «Ой, кому работа эта нужна! Смех один. У всех бабушки как бабушки, а у тебя, Коленька, равнодушная родственница! Мне детство сгубили — и Коленьку не любяяяяяят…»
Раз сто позвонила старуха.
— Окна с прошлой весны не мыты, — стыдила она Бобикова, — и потолок не белен. Продуктов, Гала, привези! Что же мне, бабке, пропадать тутоть? Сама-то вся больная, сама-то еле ползаю. Когда ждать-то тебя, Гала?! Молочного бери больше. А то вечно притащишь — как украла. Ох, грехи наши тяжкие.
Иван Борисыч, окончательно осердившись на “семью”, спрятался в кладовой. И затих там среди банок и ветоши. Его шумно искали, призывая к совести. Особенно старался бородач.
Но заснуть в кладовке Бобикову не позволили — хотя он довольно уютно съежился под какой-то дерюжкой и принципиально не подавал признаков жизни.
Явился очередной “член семьи”.
— Гала, — заорал он с порога, — я тут рыбы триста кило привез. Чеши чистить. И че пожрать? Мечи на стол, весь день не жрамши! Гала!!
Дверь кладовой распахнулась, мужик швырнул мокрую куртку в Иван Борисыча.
Бобиков фыркнул, а вскоре и вовсе был вынужден убежище покинуть — «муж» выставил под нос Иван Борисыча запашистые сапоги.
На кухне тосковала рыба.
… После полуночи Бобиков, сердитый и усталый, прошелестел в спальню. Мужик храпел, раскинувшись во всю ширь кровати.
Иван Борисыч замер у трюмо. Печально вздохнул. Тоскливые глаза, поникшая гулька, кило пятьдесят лишнего веса. Клюева таких женщин называла «неухоженными». Он поморщился — опять Клюева! Заломило спину, а от рыбьего духа, который будто въелся в кожу рук и в «гульку», замутило.
А этот — лежит! Страстно захотелось поскандалить с мужиком. Все-все ему высказать!
— А чего это, — спросил Иван Бориса с вызовом у лежащего тулова, — я у тебя такая страшенная? Шишига какая-то нечесаная.
— Чай, не шестнадцать, — сквозь храп ответил мужик, — молодиться. Кому оно надо-то? Спать давай. Завтра рыбы еще приволоку — замумукаешься чистить. Не желаешь мумукаться? А чего? Юбилей у тебя завтра? Пятьдесят?! А я думал — в августе. Анекдот такой знаешь? Не так страшно быть дедушкой, как спать бабушкой. Гы-гы. А рыбу все равно привезу. В подарок юбилярше, гы-гы.
— Сам со своей рыбой возись, ирод, — ответил Бобиков обиженно. И еще раз посмотрел на себя в зеркало. Клюева, небось, такой шишигой не ходит. И морда у Клюевой всегда довольная. И рыбу она, вероятно, только ест в разных общепитах, куда ее по очереди водят муж и молодой любовник.
Мужик щелкнул пальцами.
— Но-но! Разговорчики в строю мне. И, — почесал он пузо, — может, Гала, того? Все равно не спишь, разговорами донимаешь. А?
Мужик протянул лохматую руку и подмигнул.
Иван Борисыч взвизгнул от возмутительности предложения и отпрыгнул от кровать подальше. Эхом ему откликнулся Коленька. За стенкой недовольно забурчали. Особенно бурчал бородатый.
Бобиков решительно выскочил из спальни. Шустро цапнув с вешалки чей-то красный плащ, он рванул из дома. Он бежал и бежал. Бежал так быстро, насколько позволяла физическая его нынешняя форма.
В “родной” дом Иван Борисыч твердо решил больше никогда не возвращаться. А лучше обождать обратного превращения в каком-нибудь тихом и спокойном месте — пусть и на лавке в сквере.
