Турбаза встретила Веру запахом реки и чужого мангала — кто-то уже с утра жёг угли, будто боялся опоздать к празднику. Она стояла у ворот с маленьким чемоданом на колёсиках, пляжная сумка съезжала с плеча, и ловила себя на том, что внутри у неё уже подобралось — вот так же подбиралось на работе перед тем, как её вызовут «на пару слов».
У административного корпуса двое мужиков в шлёпанцах, переговариваясь вполголоса, тянули над дорожкой гирлянду флажков. На веранде белели складные столы в скатертях, в углу горкой сложили коробки с минералкой, пакеты с одноразовой посудой, кулёк ненадутых шариков. Из колонки, как из старого телевизора на даче, сочилась какая-то эстрада — не музыка, а фон. У сцены парень в чёрной футболке стучал пальцем по микрофону: «Раз-раз, Марин, слышно?» — и Марина, сноха, махала ему с крыльца столовой, мол, слышно, иди уже.
Значит, всё уже пошло. Юбилей Олега, пятьдесят лет, суббота, три дня на базе. Вера выбила у себя на работе короткий отпуск — четыре дня, — чтобы не просто отсидеть вечер и сбежать, а немного побыть у воды. Выбиралась редко, и каждый раз смотрела на Волгу так, будто прощалась.
— О, приехала самая удобная! — голос брата зашёл откуда-то из-за домика раньше, чем появился сам брат. — Верка, ты как всегда: одна, без ничего, в любую машину поместишься.
Олег вышел из-за угла — загорелый, в льняной рубашке, с тем самым выражением: будто он уже шутит, и все уже смеются, надо только догнать.
— Здравствуй, — сказала Вера ровно. — С наступающим.
— Ну ты строгая. Иди сюда, строгая.
Он обнял её одной рукой, как обнимают ребёнка, который не хочет фотографироваться. За его плечом уже стояла мать, Галина Петровна, и делала то самое лицо — «не обращай внимания, он любя».
— Веруша. — Мать поцеловала её в щёку, отстранилась, оглядела. — Ты похудела. Пойдём, покажу домик. Олег, не стой на солнце, ты весь потный.
Она повела Веру по дорожке из плит, между которыми пробивалась жёсткая трава, и на ходу, вполголоса, завела привычное:
— Ты сегодня не бери в голову. У него же юбилей. Он как всегда, ну ты ж его знаешь.
— Знаю, — сказала Вера.
— Ну и вот.
Домик был крайний, у самой воды. Деревянный, на две комнатки, с тесной верандочкой, где стоял пластиковый стол и два пластиковых стула. Пахло лаком, пылью и сухим деревом — как в даче, которую открыли после зимы. Вера поставила чемодан, открыла окно. В окно влез кусок Волги — серовато-серебряный, с длинной дорожкой от катера. И на секунду стало хорошо. Правда хорошо, без всяких «но».
Она села на край кровати, прикрыла глаза. Четыре дня. Банкет — один вечер. Всё остальное — её.
В дверь постучали.
— Вер, можно? — Марина, в длинной рубашке поверх купальника, волосы собраны в узел, босиком. — Я на минуту.
Она присела рядом, сбавила голос, хотя в домике, кроме них, никого:
— Ты, пожалуйста, сегодня не реагируй. У него юбилей, он заводной, ты же помнишь, как он на свадьбе Алинки. Он же любит подколоть. Если ты начнёшь, он потом весь вечер будет цепляться, я его знаю. Просто улыбнись — и всё.
Вера посмотрела на неё внимательно. Не зло — внимательно.
— Марин. Ты сейчас у меня просишь, чтобы ему было удобно.
Марина моргнула.
— Я прошу, чтоб не было скандала.
— Я поняла.
Марина помолчала, как будто хотела добавить ещё что-то, но только кивнула и вышла. Дверь закрылась неплотно — сквозь щель было слышно, как на соседнем участке уже вовсю шипит шашлык и кто-то, хохоча, с разбегу ухает в воду.
Вера переоделась — лёгкое платье, сандалии — и пошла к столовой помочь с посудой. Не потому что звали, а потому что всегда так: лучше быть при деле, чем сидеть и ждать, когда тебя опять найдут.
У мангальной зоны стояла Алина, племянница, в шортах и майке, с телефоном в руке. Увидев Веру, она как-то сразу потеплела лицом — редкая вещь в этой семье.
— Тёть Вер. Ты когда приехала?
— Только что.
— Я тебе хотела показать… — Алина замялась, потом всё-таки протянула телефон. — Вот. Я галерею чистила, наткнулась. Прошлый Новый год, помнишь? У бабушки.
На экране — короткое вертикальное видео. Стол, салаты, мандарины. Олег с бокалом, в свитере с оленями. Звук чуть запаздывает за картинкой.
«…а у Верки вообще плюс, — говорит он, улыбаясь в камеру, — ей теперь отпуск ни с кем согласовывать не надо. Позавидуешь, честно».
За кадром — смех. Женский голос: «Олег, ну ты даёшь». Чей-то ещё: «Да ладно тебе, он же любя». И видно, как Вера на дальнем конце стола опускает глаза в тарелку и аккуратно, двумя пальцами, разворачивает салфетку.
Алина забрала телефон.
— Я тогда ничего не сказала, — проговорила она, глядя куда-то в сторону воды. — Я маленькая была, мне казалось, что так можно. А сейчас смотрю — и… короче. Мне неприятно, что я молчала.
— Ты не обязана была, — сказала Вера.
— Обязана, не обязана. Просто.
Они постояли. Алина тихо, почти себе под нос:
— Он сегодня опять будет, да?
Вера не ответила.
К шести начали съезжаться остальные — двоюродные, сослуживцы Олега, соседи по даче. Во дворе стало шумно, как на перроне. Мать металась между столами, переставляла тарелки, переживала, что мало зелени, и по третьему разу спрашивала у Марины, где же укроп. Марина короткими распоряжениями гоняла парня с микрофоном. Олег кружил от группы к группе, обнимал, хлопал по плечам, хохотал своим крупным, рассыпчатым смехом, который всегда было слышно первым.
Вера несла из кухни поднос с нарезкой, когда услышала их разговор. Олег стоял с ведущим у сцены, спиной к ней, и говорил негромко, по-деловому, как договариваются с подрядчиком:
— Значит, смотри. Первый тост мой, большой, сам скажу. Потом даёшь слово Марине, потом матери. А после матери, чтоб зал не провис, — он хмыкнул, — я Верку поддену, сестру. Она в синем будет. Без неё у нас тосты не заводятся, проверено. Не бойся, не обидится, у неё кожа толстая.
Ведущий кивнул, что-то пометил в телефоне.
Вера дошла до стола, поставила поднос. Руки не дрожали — наоборот, стали какие-то собранные, аккуратные. И внутри тоже было непривычно ровно. Будто в ней щёлкнул тумблер, о существовании которого она раньше не знала.
За стол садились долго, с перестановками, с «ой, нет, я сюда». Мать взяла Веру за локоть и уверенно потянула в середину, к торцу, где уже сидел Олег.
— Вер, ты сюда. Олег любит, когда ты рядом, ему веселее.
— Мам, я лучше с Алиной.
— Да брось ты, — мать мягко, но настойчиво усадила её на нужное место. — Что вы как чужие.
Вера села. Справа — Олег, слева — пустой стул для кого-то из соседей. На тарелке — сложенная веером салфетка. На скатерти — круглое пятно от чьего-то бокала, уже подсохшее, и крошка хлеба рядом, будто специально оставленная, чтобы было на что смотреть.
Олег повернулся к ней, когда разливали первое.
— Ну что, сестрёнка. Не грусти. Сегодня гуляем. — Он легонько чокнулся с её ещё пустым бокалом своим. — Ты, главное, не уходи рано, как ты любишь. Мне без тебя стол не стол.
— Я поняла, — сказала Вера.
— Вот и умница.
Ведущий постучал по микрофону. Музыка стала тише, будто кто-то накрыл её ладонью.
— Дорогие гости! Сегодня у нас прекрасный повод…
Дальше Вера плохо слышала. Она смотрела на реку через открытую стену веранды. По воде шла моторная лодка, за ней тянулся длинный, расходящийся след, и солнце садилось медленно, как будто и ему было интересно, чем всё это кончится.
Первым говорил Олег — о себе, но так, чтобы это казалось тостом за семью. Вышло длинно, с прибаутками, с паузами под смех. Потом Марина — коротко, по заготовке, про «моего дорогого». Потом мать, с дрожащим голосом и слезой, которую она промокнула уголком платка.
Потом ведущий сделал ту самую паузу и сказал:
— А сейчас слово снова возьмёт сам юбиляр. Олег Николаевич, прошу.
Олег встал — большой, довольный, с бокалом коньяка. Оглядел стол.
— Так. Пока все тёплые, хочу сказать за свою сестру. — Он улыбнулся Вере сверху вниз. — За мою Верку. Ребята, это самый удобный человек в нашей семье. Честно. Одна, свободная, никого ждать не надо, отпуск ни с кем согласовывать не надо, квартира своя, кот. Я иногда думаю: вот бы всем так устроиться. Да, мам?
За столом засмеялись. Не все, но достаточно, чтобы это прозвучало общим смехом. Кто-то крикнул «Ну ты даёшь!». Мать сделала лицо «ну что с него взять». Марина смотрела в свою тарелку, очень внимательно, будто там что-то написано.
Олег наклонился к Вере, не опуская микрофона:
— Ну что ты смотришь, Вер? Свои должны выдерживать правду.
И подмигнул.
Вот тут у неё внутри и щёлкнуло окончательно.
Не злость. Не обида. Что-то потише и потвёрже. Как будто она наконец услышала эту фразу не как шутку — а как то, чем она всегда была. Как команду: молчи.
— Ну давай и ты, Верка, — Олег уже протягивал ей микрофон, играя на зал. — Скажи брату пару слов. Не стесняйся, мы ж свои.
Микрофон оказался тёплым и немного липким — чужие ладони. Вера встала. Медленно, без рывка. Оправила платье. Посмотрела на Олега — не свысока, а просто в глаза, как смотрят на человека, с которым давно хотели поговорить и всё не было случая.
— С юбилеем тебя, Олежа, — сказала она обычным голосом. — Пятьдесят — хороший возраст. Дети выросли, работа есть, Марина рядом, мама жива. Дай Бог каждому.
За столом расслабились. Кто-то уже потянулся к салату.
— Раз уж у нас в семье, — продолжила Вера так же спокойно, — принято говорить правду в лицо и называть это любовью, я тоже скажу. По-семейному.
Она сделала маленькую паузу. Не театральную — просто вдохнула.
— Олегу всегда за столом нужен кто-то, кого можно подколоть. Иначе он не чувствует, что он тут главный. Это я знаю давно, просто раньше думала: ну вот мой крест, раз я одна. А это не крест. Это его способ. Он боится стареть, боится быть не самым ярким — и чтобы не было видно, что боится, он находит за столом кого-нибудь потише и делает из него вечернюю программу. Обычно меня. Иногда Марину. Один раз, я помню, даже Алину — когда она пришла с парнем.
Смех оборвался. Не весь сразу — где-то на дальнем конце женщина ещё доедала салат, не поняла, и её маленький смешок ещё секунду висел в пустом воздухе, пока она не уловила тишину и не замерла с вилкой на полпути ко рту.
Олег открыл рот.
— Вер, ты чего…
— Я ещё не закончила, — сказала Вера негромко, и он почему-то замолчал. — Олежа. Ты называешь это любовью. Я долго верила. Но любовь не начинается с того, что при всех делают смешно. Просто не начинается. И если тебе сейчас неприятно это слушать — при всех, за столом, в твой юбилей, — значит, ты понимаешь, о чём я. Мне было так же. Все эти годы.
Она подняла бокал.
— За тебя, брат. Живи долго. — И, глядя ему прямо в глаза, ровно: — Что ты, Олег. Это же правда. Свои должны выдерживать.
Села.
Тишина легла плотная, как одеяло. Где-то на кухне с грохотом уронили крышку, и это прозвучало как выстрел. Ведущий стоял с приоткрытым ртом и держал провод от микрофона так, будто сейчас ему самому скажут, что делать. Мать прижала ладонь к губам. Марина очень медленно поставила свой бокал, и стекло тихо звякнуло о тарелку. Алина смотрела на Веру и не отводила глаз, и по её лицу нельзя было понять, что она чувствует, — видно было только, что она не стыдится.
Олег попробовал рассмеяться. Получилось плохо — как будто смех надо было где-то купить, а он пришёл в магазин без кошелька.
— Ну ты… ну ты даёшь, — сказал он. — Ты чего, серьёзно сейчас? Я ж любя. Ты ж знаешь. Народ, ну она меня совсем.
Он оглядел стол, ища привычную поддержку — тот самый смех, который всегда его накрывал сверху и делал всё сказанное не опасным. Смех не пришёл. Двоюродный брат сосредоточенно резал мясо, будто это сейчас самое важное дело в его жизни. Сослуживец Олега крутил в руке вилку. Мать смотрела в скатерть.
— Да ладно вам, — сказал Олег уже тише. — Чего вы как на похоронах.
Вера встала ещё раз, но уже не для тоста. Отодвинула стул.
— Я на воздух, — сказала она Марине. — Вы сидите, сидите.
И пошла к выходу с веранды, не быстро. По дороге кто-то — кажется, соседка матери, — тронул её за руку и ничего не сказал, просто подержал секунду. Вера кивнула и вышла.
На улице было уже прохладно. Пахло рекой — сильнее, чем днём, будто вода к вечеру проступала наружу. Фонари на дорожке горели через один — не все успели поменять лампочки. Она дошла до пирса, села на доски, подтянула колени. С веранды снова включили музыку, громче обычного — кто-то, видимо, нажал на пульт, чтоб пробить неловкость. Голосов почти не было слышно.
Минут через десять сзади зашаркали шаги. Вера не обернулась. Сели рядом — мать.
Долго молчали. Волга шла мимо них тёмная, с редкими огоньками — кто-то на том берегу уже зажёг свет на веранде.
— Я не знала, что так, — сказала наконец Галина Петровна. Голос у неё был не виноватый, а растерянный, как у человека, которого разбудили ночью и попросили объяснить что-то сложное. — Я думала, он же… ну он всегда так. Я думала, ты привыкла.
— Я не привыкла, мам. Я терпела.
— Это разве не одно и то же?
— Нет.
Мать помолчала. Вздохнула так, как вздыхают, не найдя слов.
— Ты не уезжай завтра, — сказала после паузы. — Останься. Ты ж отпуск брала.
— Я и не собиралась, — сказала Вера. — Я приехала у воды побыть. Вот и побуду.
Мать посидела ещё немного, потом тяжело поднялась, положила ладонь Вере на плечо — ненадолго, как будто боялась передержать, — и пошла обратно к свету.
Ночью Вера спала плохо, но не от того, что накрутила себя, а от непривычной тишины в голове. Обычно после таких вечеров она лежала и прокручивала, что надо было ответить. В этот раз прокручивать было нечего.
Утром на базе было почти пусто. Гости, похоже, разошлись по домикам отсыпаться. В столовой пахло растворимым кофе и подогретой кашей. Вера взяла кружку, кусок хлеба с маслом и вышла на веранду у воды. Солнце только начинало пробивать туман над Волгой, и от этого берег на той стороне казался акварельным, ненастоящим — будто кто-то ещё не дорисовал.
Олег появился минут через двадцать. В майке, без рубашки, помятый, с бутылкой минералки. Увидел её, помедлил — видно было, что хотел пройти мимо, — но всё-таки подошёл. Не сел: постоял рядом, глядя на воду.
— Можно? — спросил.
— Садись.
Он сел через стул, как будто ближе было нельзя.
Долго молчали. Вера не помогала ему.
— Это было гадко, — сказал он наконец. Не глядя на неё. — Вчера. Я про себя.
Вера кивнула, продолжая смотреть на реку.
— Я… — он потёр лицо ладонью, крепко, обеими. — Я реально думал, что ты не так воспринимаешь. Ну, что у нас такой формат. Как бы наше, своё. А вчера, когда ты сказала, — он хмыкнул коротко, без веселья, — я как будто со стороны услышал. Неприятно.
— Мне было так же, — сказала Вера. — Каждый раз.
— Я понял.
— Правда понял?
Он помолчал.
— Не до конца, — сказал честно. — Но я услышал.
Этого было достаточно. Она не ждала, что он сейчас заплачет, обнимет её и всё станет, как в кино. Ей и не нужно было, как в кино. Ей нужно было, чтобы он один раз в жизни сказал «это было гадко» — и не добавил «но».
— Ладно, — сказала она. — Иди. Марина тебя, наверное, ищет.
Он поднялся, постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, не нашёл — и пошёл к домикам. У поворота обернулся.
— Вер. С юбилеем меня вчера толком и не поздравил никто. Я вечером тост короткий скажу, за всех. Без этих моих.
— Хорошо, — сказала Вера.
Он ушёл.
Она допила кофе. У донышка он был уже холодный, с тёмным осадком. На воде появилась первая лодка — кто-то из местных поехал с сетями. Где-то дальше по берегу закричали дети, потом засмеялись, потом снова закричали, и по этому крику было слышно, что им хорошо.
Вера подумала, что у неё ещё два с половиной дня.
Она сходила в домик за книгой — давно купленной, так и не начатой, — взяла полотенце, кепку, бутылку воды. На ресепшене спросила, можно ли взять лодку на час. Можно, сказали, после двенадцати, сейчас ещё не выдают.
— Тогда запишите меня на два, — сказала Вера.
Женщина на ресепшене записала, не поднимая головы.
До двух было ещё много времени. Вера вернулась на пирс, села, открыла книгу. Страницы шли плохо — глаза всё время сами уходили на воду, — но это была хорошая рассеянность, не та, к которой она привыкла. Это был отпуск. Первый за очень много лет, про который она точно знала, что он её.
На веранде столовой уже начали убирать следы вчерашнего: кто-то сворачивал скатерти, кто-то уносил коробки, под ногами хрустела какая-то фольга. Колонка молчала. Шариков не было — ночью, наверное, разобрали или сдуло.
Вера перевернула страницу и дочитала абзац до конца.
