Гвоздики стояли в банке из-под венгерских огурцов. Ваз у Галины в доме не водилось уже лет пять — последняя разбилась, когда двигали шкаф, а новую покупать казалось лишним. Павел принёс букет позавчера и оставил его на кухонном столе с таким видом, будто не уходил никуда десять лет назад.
— Галь, ну чего ты, я же по-хорошему, — сказал он тогда и сел на стул у окна. На тот самый, на котором раньше любил сидеть при её матери. Галина промолчала. Поставила чайник. Достала из шкафа две кружки. Одна была её, с выцветшей надписью «Ростов-на-Дону», вторую она взяла наугад — гостевую.
Павел ушёл от неё в сорок семь лет. Уехал к женщине, с которой познакомился на работе, — прораб, двое взрослых детей, дача в сторону Воронежа. Галина тогда два месяца ходила как под водой, выходила на работу, делала отчёты, приходила домой и садилась на табурет в прихожей, не снимая пальто. А потом вынырнула и жила дальше. Дочери Веронике было семнадцать, она заканчивала школу, готовилась в педагогический. Дочь простила отца быстро, мать простила медленнее, и так у них с тех пор и стояло: Вероника с папой мягко, по телефону, с «пап, а помнишь», с мамой — чуть виновато, чуть раздражённо, короткими фразами, как с учительницей.
Прошло десять лет. За десять лет Павел не появлялся в её квартире ни разу. Ни разу. И вот теперь — гвоздики в банке из-под огурцов.
— Ты что, Паш, — сказала она наконец, без вопросительной интонации. — Ты через десять лет пришёл с гвоздиками.
— А ты хотела с розами?
— Я ничего не хотела.
Он посидел с полчаса. Попил чаю. Рассказал, что был у Вероники, что Миша уже ходит — держится за диван и бодает его лбом. Про свою, с которой уехал, не сказал. Про то, что сейчас один, тоже не сказал. И зачем пришёл — не сказал. Встал, снял со стула куртку:
— Я, может, ещё забегу.
— Ну забегай, — ответила Галина, и сама не поняла, зачем.
Он зашёл через неделю. Принёс конфеты. Потом ещё через пять дней — с коробочкой клубники. Потом, в третий раз, — с покупным пирогом из «Вкусвилла», в картонной коробке, с восклицательным фиолетовым шрифтом «С творогом!».
К третьему визиту Галина поймала себя на том, что в среду, возвращаясь с работы, думает: зайдёт или нет. Это было хуже всего. Хуже самого Павла. Она десять лет жила спокойно, и одной этой мысли было достаточно, чтобы она остановилась у подъезда и постояла минуту. Ключ вертелся в пальцах.
В отделе закупок у неё был свой угол. Термокружка с чайным кругом внутри, который уже не отмывался. Калькулятор — старый, с жёлтыми цифрами. Папка с накладными. Двадцать шесть лет. Коллеги звали Галиной Николаевной, даже младшие. Драм у неё не случалось — ни на работе, ни дома. Она и жила так, чтобы не случались.
На четвёртый визит Павел сел, отрезал пирог, налил чай и сказал впроброс:
— Галь, а вот этот ваш участок в Лесополье, ну, мамин… Он же всё равно заброшен. Вы ж туда не ездите с Виктором. А я бы помог продать. Дочке хоть поможем, на ребёнка, на коляску, ну сама понимаешь.
Он сказал это мягко, без напора, как будто не в первый раз об этом думал. Положил в рот кусок пирога, прожевал. Галина смотрела, как он жуёт. В какой-то момент сообразила, что жуёт он всё так же — с одной стороны, потому что слева у него коронка.
— Я подумаю, — сказала она.
— Ну я же не тороплю.
Он ушёл, оставив коробку от пирога на столе. Галина вымыла её, высушила и поставила в шкаф, хотя коробка была уже ни к чему. Потом ещё минут десять стояла у мойки.
Тем же вечером она позвонила Веронике.
— Мам, ну что папа, ты уже взъелась?
— Я не взъелась.
— Он же нормально, он же старается.
— Старается.
— Мам, ну хоть бы обрадовалась. Он, между прочим, не молодеет. И ты.
— И я.
— Мам.
— Я не взъелась, Вероник. Просто подумаю.
— Мам, ну хоть раз. Ну в жизни ж бывает, что люди меняются.
— Бывает.
— Ну вот.
— Вероник, я тебе не говорю, что он плохой. Я говорю, что я подумаю. И всё.
Вероника помолчала, потом вздохнула в трубку и сказала «мам, ладно» — тоном, которым обычно говорят «мам, ты меня не слышишь».
На следующей неделе, в среду, в обеденный перерыв Галина сидела в столовой на работе с Еленой Ивановной из бухгалтерии — не подруга, просто обедают за одним столом четырнадцатый год. Елена Ивановна жевала гречку и между делом сказала:
— Галь, а ты чего такая. Что-то ты не в себе последнюю неделю.
— Да так.
— Да так не бывает.
Галина подумала секунду, потом сказала:
— Бывший пришёл. Хочет наладить.
— А.
— Что «а».
— Да ничего. Просто всегда «а». Всегда чего-то хочет. Мой Гришка, бывший, тоже через восемь лет пришёл. С подарком. Сказал — скучаю. Оказалось, с долгами. Я его проводила.
— Я подумаю ещё, — сказала Галина.
— Ну подумай, Галь. Только смотри, чтоб думать было на что.
В субботу Галина решила съездить на участок. Впервые за три года. Мать умерла весной, в городской больнице, быстро — две недели от диагноза до похорон. Всё лето после этого Галина ходила по квартире в маминой кофте и не могла заставить себя сесть в электричку. На второе лето — работа, командировка, простуда. На третье — ремонт у соседей, шум, усталость. Так и не доехала.
Вероника обрадовалась:
— О, поехали. Миша как раз на воздухе хоть побудет. Возьму коляску. Давай на твоей.
Машина у Галины была старая «Логан», серый, чистый, с липовым листком под дворником — две недели назад упал, так и ездил. В субботу в восемь утра они загрузили коляску в багажник, Миша в панамке сидел в детском кресле, смеялся на каждой кочке. Сорок километров по трассе, потом налево, на грунтовку, два километра через подлесок. Лесополье.
Ворота СНТ были открыты. Председательский домик у въезда — на замке. Галина поехала вглубь, по второй линии. Участок номер сорок семь.
Сначала она не поверила.
Трава была скошена. Не до земли, а аккуратно — триммером, вдоль забора, вокруг яблони. Дверь в домик была подлатана: сверху прибита свежая сосновая рейка, ещё светлая. Замок на калитке — не её. Навесной, большой, блестящий. Ключ от старого замка лежал у неё в кошельке, в маленьком кармашке, с биркой «Лесополье» маминым почерком.
— Мам? — сказала Вероника.
— Погоди.
Галина открыла машину, достала из сумки мамин ключ, попробовала. Ключ даже в скважину не лез. Замок чужой. Большой, массивный. Она постояла у калитки, Миша из кресла тянул к ней ручку.
— Мам, может, председатель поменял?
— Председатели чужие замки не вешают.
С соседнего участка, справа, от сорок девятого, на лавке у собственной калитки сидела Валентина Фёдоровна. В косынке, в байковом халате, в резиновых сапогах, у ног — пустое ведро. Галина её не сразу заметила.
— Галь! — позвала Валентина Фёдоровна. — Ты ли это?
— Я, Фёдоровна.
— О батюшки. Сто лет, я уж думала, забыла ты нас совсем.
— Да не забыла. Не выходит всё.
Валентина Фёдоровна поднялась, опираясь на калитку, подошла.
— Галь, а мы думали, ты продаёшь уже.
— Продаю? Что продаю?
— Ну участок этот. Муж твой тут три раза был, с людьми ходил, показывал. Последний раз на той неделе, в среду. Двое мужиков было, один помоложе, второй в очках. Они и яблоню смотрели, и колодец, всё. Павел ваш им рассказывал, что, мол, крыльцо перестелет и воду проведёт. Я ещё подумала — надо же, как серьёзно. А ты вот приехала. Ну ладно тогда, значит, сама.
— Три раза, говорите?
— Три. Может, и больше, я ж не всё время на лавке.
Вероника стояла в двух шагах. Молчала. Потом сказала тихо:
— Мам, может, он просто хотел помочь.
— Три раза, — повторила Валентина Фёдоровна задумчиво, не к дочери, а ни к кому. — И замок вот сменил. Я ещё подумала: что ж, Галина такой большой поставила, неужто грабителей боится. А это, выходит, не ты ставила.
— Не я, — сказала Галина.
Она поставила Мишу обратно в кресло, закрыла дверь машины. Постояла у капота. Вероника смотрела на неё и как будто хотела что-то сказать, но не решалась.
— Мам, ты только не…
— Я ничего.
До города ехали молча. Миша уснул через десять минут, обвис в кресле, панамка съехала на одно ухо. На выезде с грунтовки Галина остановилась, вышла, поправила ему панамку и посмотрела на дочь через стекло. Вероника сидела, отвернувшись к своему окну.
В понедельник Галина отпросилась с работы на два часа и поехала в правление СНТ. Председатель, Николай Сергеевич, сорок пять лет, в клетчатой рубашке, с влажным лбом, пил чай из граненого стакана.
— А, Галина Николаевна. По какому вопросу?
— По членской книжке. Копия у вас?
— У меня? Нет, у меня оригинала копия нет.
— А где?
— Так муж ваш забрал. Сказал, жена попросила. Я копию в папке держал, отдал. А что?
— Когда забрал?
— В мае, в конце. Павел Иванович ваш. Паспорт показал, фамилия совпадает. Я же не проверять буду, это ваше семейное.
— Николай Сергеевич. Мы с ним десять лет в разводе.
Председатель медленно поставил стакан. Посмотрел на неё. Вытер лоб ладонью. В углу работал вентилятор с отломанной решёткой, поворачивал голову туда-сюда, дребезжал.
— Вот тебе и раз.
— Вот и мне тебе.
— Ну так я ж не знал.
— Вы и не должны были знать. Просто я вам теперь это говорю.
Она вышла на улицу, села в машину и сначала позвонила брату в Курган.
— Галь, — сказал Виктор после паузы. — Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
— Делай как надо. Я подпишу что надо.
— Мне к нотариусу ехать, Вить. Надо будет твоё согласие или присутствие.
— Я приеду. Через две недели смогу. Раньше — нет, у меня смена.
— Через две недели нормально.
— Галь.
— Да.
— Ты молодец, что сразу мне. Не тяни.
— Не тяну.
Потом она позвонила Светке — школьной подруге, которая работала нотариусом в юридическом центре на Пушкина. Светка взяла трубку с первого гудка.
— Галь, чего.
— Мне нужно к тебе.
— Когда.
— Сейчас.
— Заезжай.
Светкин кабинет был маленький, с табличкой «Нотариус Светлана Витальевна Коробова», с двумя креслами, с монитором, с календарём на стене. Галина села, сняла куртку, положила сумку на пол.
— Рассказывай, — сказала Светка.
Галина рассказала по пунктам: развод, участок, бывший муж, гвоздики, пирог, Лесополье, замок, соседка, председатель. Без эмоций. Светка кивала, записывала в блокнот.
— Ну ты даёшь, — сказала Светка, когда Галина закончила. — Сейчас сядем и раскладываем. Четыре штуки. Слушай по пальцам. Первое — запрет регистрационных действий через Госуслуги, сегодня же, я тебе покажу. Пока этот запрет висит, участок твой никто никуда не двинет. Второе — дарственная брату. На четверть своей доли. У тебя половина, у Виктора половина. Четвертушку свою ему даришь, становится три четверти у него, одна у тебя. Любая продажа теперь только с его присутствием и подписью. А он в Кургане, а не в прихожей. Ни один покупатель на такую схему не полезет. Третье — заявление в полицию. Самоуправство, статья триста тридцатая. Сменил замок, водил людей, говорил, что хозяин. Это у нас уже не семейное, это уголовное. Четвёртое — замок. Сегодня же. Едешь со слесарем и ставишь свой.
— Свет, а не много сразу?
— Дурочка. Много — это он уже сделал. Замок сменил, покупателей водил, копию членской утащил. Ты догоняешь. А догонять не стыдно.
Галина кивнула.
— И вот что. Дочке пока не говори, — добавила Светка. — Сама разберётся потом. Если начнёшь ей объяснять сейчас — будет стоять за отца по инерции.
— Я и не объясняю.
В тот же вечер Галина подала заявку через Госуслуги на запрет регистрационных действий. Утром пришло уведомление — принято. Во вторник она вызвала слесаря по объявлению, Николая, мужика лет шестидесяти, с тёмными от мазута руками. Поехали в Лесополье вдвоём. Он спилил павловский замок за четыре минуты — Галина засекла, — поставил обратно её старый навесной, с пометкой мелом, которую когда-то делала мать: крестик на дужке, чтобы не путать с соседским.
В среду Галина отнесла заявление в участковый пункт полиции по месту участка — небольшое одноэтажное здание на окраине посёлка, куда она раньше никогда не заходила. Дежурный, молодой, лейтенант, с тонкой шеей, долго смотрел на бланк, потом на неё.
— Самоуправство, значит.
— Самоуправство.
— Бывший муж.
— Бывший муж.
— Хорошо. Зарегистрируем, пригласим повесткой. Номер телефона у нас ваш есть. И у него есть?
— Есть, в заявлении.
— Ага. Подпишите внизу.
Она подписала. Лейтенант протянул ей отрывной талон, крошечный, как чек, с синей печатью. Она положила его в папку, где держала квитанции за электричество.
Потом вышла на улицу. В машине достала телефон, набрала Светку.
— Подала.
— Ну вот.
— Светка.
— Да.
— Мне тяжело.
— Галь. Тяжело — это правильно. Легко было бы подозрительно.
Через неделю приехал Виктор. Прилетел ночным рейсом, в семь утра звонил в домофон. Галина открыла, он снял куртку, сел на тот же стул у окна, на который прошлый месяц садился Павел. Посмотрел в кружку с «Ростовом-на-Дону».
— Галь.
— Вить.
— Как мама сказала бы, — усмехнулся он. — «Вы у меня молодцы».
— Она так не говорила.
— Не говорила. Я бы хотел, чтоб говорила.
К Светке они поехали вдвоём. Подписали дарственную. Вышли на улицу, Виктор закурил — единственный раз при ней за три дня. Сказал:
— Маме бы не понравилось.
— Что я часть тебе даю?
— Что Пашка туда лез.
Павел пришёл через два дня. Без цветов, без пирога. С раздражением, которое он пытался скрыть улыбкой. Вероника в этот вечер как раз приехала к матери с Мишей — Миша у Галины заснул в детской кроватке, которую Галина специально купила три месяца назад. Вероника сидела на кухне, пила чай, смотрела в телефон. Павел вошёл, поздоровался с дочерью, сел на тот же стул.
— Галь, нам надо поговорить.
— Говори.
— Мне тут звонили из полиции.
— Я знаю.
— Ты что, совсем?
— Паш, от этого замка у тебя ключи откуда?
Он замолчал. Вероника подняла голову от телефона. Галина не отвела взгляда.
— Я по-хорошему хотел, — сказал Павел.
— По-хорошему — это спросить.
— Ну я же спрашивал.
— Ты говорил, что подумаешь помочь продать. А покупателей уже водил. Три раза.
— Галь.
— Павел, уходи.
Она сказала это тихо. Без крика. Вероника смотрела на отца. Павел постоял секунду, взял куртку, вышел в прихожую. Обулся, не глядя, — дважды попал не в тот ботинок, переобувался. Закрыл дверь за собой, не хлопнул.
Вероника молчала долго. Потом встала, сняла с плиты чайник, который уже закипал, поставила на подставку. Сказала:
— Мам, зачем ты так с папой.
— Вероник.
— Я к тебе завтра заеду. Я не могу сейчас. Мне Мишу домой надо.
Она собрала сумку, разбудила Мишу, одела в куртку, вышла. Дверь закрылась тихо.
Две недели Вероника не брала трубку. Первые три дня Галина набирала по три раза в день. Потом — один раз в день. Потом перестала. Писала по вечерам: «Как Миша», «Поцелуй его от меня». Вероника отвечала через раз, коротко, без «мам». Галина не обижалась. Точнее, обижалась, но не показывала даже подушке.
Одним вечером Светка позвонила сама.
— Ну что, держишься.
— Держусь.
— Молодец. Не дави. Сама придёт.
— Приходят не все.
— Она придёт. Она не Павлова. Она твоя.
Вероника пришла в субботу, без звонка. В коридоре стояла с Мишей на руках, Миша в курточке, с соплёй под носом. Вероника без «мам», без «привет», сказала:
— Папа мне позвонил вчера. Сам рассказал всё. Мне. Потом сразу трубку бросил.
— Проходи.
Они сели на кухне. Галина заварила чай, поставила тарелку с печеньем. Миша слез с рук, побрёл в комнату, взял с пола старую погремушку, которая там лежала после прошлого раза.
— Мам, он мне сказал, что он хотел деньги. На какой-то свой проект в Ростове. Он вообще хотел. Не мне. Мне он сказал, что мне. Но это было ему.
— Я догадывалась.
— А я не догадывалась. Мам, я тебе даже…
— Не надо.
— Я буду.
— Не надо, Вероник.
Она смотрела в стол. Потом сказала:
— Поехали в Лесополье. На выходные. Я просто хочу на лавочку сесть. С Мишкой.
— Поехали.
Две недели между Вероникиным молчанием и её приходом Галина жила как обычно. Ходила на работу. В четверг ездила в Лесополье одна, проверила, не трогал ли кто замок. На участке было тихо, у Валентины Фёдоровны на лавке сидела она же, в той же косынке, увидела Галину — помахала рукой, но окликать не стала, поняла, что Галина не в разговоре. Галина зашла на участок, сняла с крыльца прошлогодний лист, постояла у яблони. Яблоня была старая, мать её называла «по имени» — Маня, — в шутку, потому что яблоки с этой яблони были мелкие, но сладкие. Галина вспомнила это слово и отвернулась.
В воскресенье она достала из шкафа мамину кофту — ту самую, серую, в которой ходила после похорон. Кофта пахла пылью. Галина её постирала и повесила сушиться на балкон. Вернула в шкаф только через три дня, когда высохла до конца.
В пятницу Светка позвонила и сказала, что из полиции вызвали Павла на беседу. Не повестка, а так — звонок из дежурной части. Он ходил. Обещал больше не появляться на участке. Объяснительную написал. Дальше — как следствие решит. Скорее всего, штраф или предупреждение, если дойдёт. До суда может и не дойти.
— Хорошо, — сказала Галина.
— Тебе хорошо? — спросила Светка.
— Мне никак, Свет. Мне надо, чтобы его там не было. А сажать я его не собираюсь.
— И не надо.
Они поехали в первую субботу августа. Выехали в шесть утра, в багажнике — коляска, сумка с сосисками, термос, банка малины, купальник Вероники на всякий случай (кажется, где-то рядом был пруд, но они так и не добрались). Замок на калитке был её, старый, с меловой отметкой. Галина открыла его, посмотрела на мел, вошла.
Крыльцо скрипело. Первое, что сделала Галина, — прошла по всем трём ступеням и обратно. Крайняя доска ходила под ногой, гвоздь вылез миллиметра на три. Она достала из багажника мамин молоток в холщовом чехле, подобрала пару гвоздей из жестяной банки, стоявшей в домике на полке с надписью «гвозди» маминым почерком. Забила. Потом ещё раз прошла по ступеням — уже не скрипели.
Вероника разжигала мангал — не очень умело, у неё не получалось с третьего раза, она смеялась над собой. Сосиски лежали в пакете рядом, два сорта — «молочные» и «охотничьи», — Вероника на заправке не смогла выбрать и взяла оба. Миша сидел на траве и перебирал шишки. Потом нашёл куст крыжовника с белыми ягодами, набрал горсть в кулачок, притащил бабушке, высыпал ей в ладонь. Две ягоды были мятые.
— Бабу, — сказал Миша. Он так говорил «бабушка».
— Бабу, — повторила Галина.
Вечером они сидели на крыльце, пили чай из термоса. Галина сходила в домик, вынесла деревянную рамку, которую привезла с собой из города. В рамке — фотография матери в сорок лет, в халате, на огороде, с полной корзиной лука. Галина поставила рамку на подоконник изнутри, через стекло было видно с крыльца. Сказала тихо:
— Вот.
Вероника встала, подошла к окну, поправила рамку, чтобы стояла прямее. Постояла секунду. Села обратно.
Миша собирал крыжовник дальше. Сосиски подгорели с одной стороны. Вероника смеялась.
Поздно вечером Галина вышла к калитке, проверила замок. Щеколда была старая, висела криво — она её поправила рукой. На земле у коляски лежал маленький носок Миши, синий, в полоску, выпал, наверное, когда его в дом заносили. Она подняла носок, положила в карман кофты — маминой, вытащенной из шкафа на эти три дня. Повернулась, пошла к дому.
На крыльце горел свет. Внутри смеялась дочь. Галина открыла дверь и зашла.
