Двенадцать лет я винила одну женщину в смерти сына.
Двенадцать лет я гладила его рубашку. Каждый третий четверг месяца. Клетчатую, байковую, с заплаткой на левом локте. Доставала из наволочки, включала утюг на двойку и разглаживала воротник, манжеты, планку. Как будто от этого что-то можно было исправить.
В тот день я тоже гладила.
И тут в дверь позвонили.
Так резко, так нагло, что утюг съехал с доски и повис на шнуре.
Я пошла к двери, посмотрела в глазок — и у меня внутри всё оборвалось.
На площадке стояла Лена.
Моя бывшая невестка. Женщина, которую я двенадцать лет считала виновной в смерти Максима.
Через полчаса я открою тетрадь сына и пойму, что все эти годы ненавидела не того человека.
— Нина Петровна, откройте. Я на две минуты.
Голос у неё был не тот, что раньше.
Раньше Лена говорила звонко, с вызовом, с этой своей молодостью, которая меня раздражала. А теперь голос был глухой, севший. Как у человека, который много молчит и давно не ждёт ничего хорошего.
Я стояла у двери и думала: если не открою сейчас — больше никогда её не увижу.
И вдруг открыла.
Лена вошла боком, будто боялась занять слишком много места. На ней было серое пальто, висевшее мешком. Лицо осунулось. Седина на висках. На руках — коричневые пятна.
Поставила на пол чёрный пакет и спросила:
— Лишние тапочки есть?
— Нет, — сказала я. — Проходи так.
Она кивнула. Даже не огрызнулась.
Вот это меня и насторожило больше всего.
Я хорошо помнила её с похорон сына.
Не весь день. Не людей. Не венки. Не слова.
Я помнила одно: Максим в гробу, в этой самой клетчатой рубашке. И Лена — сухая, чёрная, красивая, стоит рядом и не плачет.
Не плачет.
И тогда мне показалось: если жена не плачет над мужем, значит, сердца у неё нет.
Я схватила её тогда за ремень на платье и прошипела:
— Пошла отсюда. Ты его угробила. Чтобы ноги твоей не было ни на девять дней, ни на сорок. И на кладбище тоже не смей приходить.
Она посмотрела на меня и ушла.
Не плакала.
И все двенадцать лет я жила с этой картинкой. Сухие глаза. Сухие губы. Сухое сердце.
Как удобно, когда есть кого ненавидеть.
На кухне я поставила две чашки.
Кухня у меня маленькая: три на четыре, старая плитка, клеёнка в зелёную клетку, банка с заваркой из-под кофе.
— Тебе с сахаром? — спросила я.
— Мне никак. Спасибо.
Мы сели друг напротив друга.
Я смотрела на неё и никак не могла понять, что меня царапает сильнее: злость или жалость. Когда Максим привёл её к нам, ей было двадцать три. Громкая, красивая, в каблуках, пахла дорогими духами, смеялась на весь подъезд. Я тогда сразу решила: такая мужа съест и косточки выплюнет.
А теперь напротив меня сидела высохшая женщина в чужом на вид пальто.
Я спросила, сама не ожидая от себя:
— Ты болеешь, что ли?
И голос у меня получился не злой. Обычный. Даже почти человеческий.
Лена посмотрела прямо на меня.
— Болею, Нина Петровна. Четвёртая стадия. Если по-простому — ждать.
У меня чашка стукнула о блюдце.
— Сколько?
— Месяцы. Два, три. Если повезёт — до лета.
Я молчала.
Она наклонилась, достала из пакета тетрадь и положила передо мной.
Обычную. Толстую. В твёрдом переплёте.
— Это Максима, — сказала она. — Он писал, когда не пил. Когда пил — не писал. Я нашла после похорон в гараже, в бардачке. Двенадцать лет держала у себя. Больше не могу.
Я не притронулась к тетради.
— И зачем ты пришла? — спросила я. — Совесть замучила? Перед смертью захотела отмыться? Ты помнишь, в какой рубашке он за тобой тогда побежал? Она у меня до сих пор. Я её до сих пор глажу. А его нет.
Лена сидела спокойно.
— Я не мириться пришла, Нина Петровна. Мне с вами мириться не надо. Я тетрадь принесла. Прочтите. Потом поговорим. Я в коридоре посижу.
Она встала и вышла.
Я слышала, как скрипнула тумбочка в прихожей. Села, значит. Ждёт.
А я осталась на кухне с тетрадью сына.
И почему-то уже боялась её открывать.
Почерк я узнала сразу.
Широкий. Упрямый. Детский какой-то. Будто он каждую букву отдельно вбивал.
Я открыла на первой записи.
«Опять не сдержался. Лена ушла к матери. Я её не бью, но сегодня толкнул, она ударилась затылком о ванну. Кровь. Вызывали скорую. Сказала врачам — поскользнулась. Умница».
У меня в глазах поплыло.
Я перевернула страницу.
«Мама считает, что Ленка плохая жена. Мама не знает и пусть не знает. Она узнает — умрёт».
Ещё страница.
«Утром снова. Я был пьяный. Схватил её за волосы, она упала. Я вышел на лестницу. Вернулся — сидит на полу и молчит. Как мёртвая. Встал перед ней на колени, просил прощения. Она меня по голове погладила. Я её не заслуживаю».
Ещё.
«Мама звонила. Лена приходила к ней с синяком. Мама сказала: “Если муж на жену руку поднял, значит, она довела”. Мама считает меня золотым. Я после этого плакал Лене в плечо».
У меня загудело в ушах.
Я листала дальше уже как слепая.
«Лена собрала чемодан. Я сказал: уйдёшь — выброшусь из окна. Она осталась».
«Мама опять сказала: “Она тебя доведёт”. Мама, это я её довожу. Я. Но тебе правду сказать — тебя в гроб положить».
И последняя запись, от которой у меня руки стали ледяными:
«Лена ждала ребёнка. Я узнал, когда уже не было. Она не сказала, потому что боялась, что я ударю в живот. И я, наверное, ударил бы».
Я закрыла тетрадь.
Потом снова открыла.
Надеясь, что прочла не то. Что почерк не тот. Что это какая-то больная шутка.
Но это был мой сын.
Мой Максим.
Мой золотой мальчик.
Инженер.
Гордость двора.
Тот самый, о котором я двенадцать лет рассказывала соседкам, как его сгубила эта дрянь.
Я листнула в конец.
Последняя запись была за три дня до смерти.
«Я её отпустил. Сказал — уходи. Она заплакала и ушла. Я пил два дня. Мама звонила, я не взял. Сейчас пойду её догонять. Она к метро пошла».
И всё.
Дальше — пустые листы.
Под машину он попал, когда догонял не своё счастье, как я любила говорить, а женщину, которую сам годами мучил.
А я ему помогала.
Каждым звонком.
Каждым «ты у меня хороший».
Каждым «она сама виновата».
Вот это и было страшнее всего.
Не тетрадь.
А то, что я и без тетради кое-что знала. Просто не хотела видеть.
— Лен, — позвала я. И голос у меня сорвался. — Лен, зайди.
Она вошла и села на тот же стул.
Будто заранее знала, что будет дальше.
— Это правда? — спросила я.
— А зачем мне врать? — ответила она тихо. — Мне это зачем?
— Он тебя бил?
— Бил.
— Сильно?
— Иногда — да. Иногда — нет. Два раза в Склифе лежала. Один раз в травмпункте. В полицию ходила. Мне сказали: помирись с мужем. Обычное дело.
Я не знала, куда деть глаза.
— Почему ты мне не сказала?
Она посмотрела на меня так, что мне захотелось провалиться под плитку.
— Нина Петровна, я вам говорила.
Я молчала.
— Приходила к вам. Беременная. Просила поговорить с ним. Сказала: “Он и так пьёт, а если ещё ребёнок будет, пусть хоть при ребёнке не распускает руки”. А вы мне ответили: “Нарожай сначала, потом жалуйся. Нищенка”. И выставили меня за дверь.
У меня дрогнули губы.
Я помнила.
Помнила чёрную водолазку. Заплаканное лицо. Помнила, как не пустила. Помнила, как хлопнула дверью.
И через несколько дней тоже помнила.
Максим тогда пришёл ко мне, сел на кухне и заплакал.
— Лена в больнице, мам.
А я сказала ему страшную вещь.
Я сказала:
— Может, Бог тебя от неё и спасёт.
Я это сказала.
Я.
— Через три дня я упала с лестницы, — продолжала Лена. — Ребёнка потеряла. Не знаю, от падения или раньше. Но потеряла. И после этого к вам больше не приходила.
У меня перед глазами всё плыло. Я только и смогла выдавить:
— Лен…
— Да.
— Ты меня двенадцать лет ненавидела?
Она пожала плечами.
— Сначала да. Потом устала. Слишком тяжело — двенадцать лет носить чужую мать у себя в голове.
— И никому не сказала?
— А кому? Вашему двору? Соседкам на лавке? Они бы меня и сожрали. Для всех я была та, которая не плакала на похоронах.
Я закрыла лицо руками.
Мне казалось, что если я сейчас уберу ладони, мир уже будет не тот.
Так и было.
— Я пришла не только из-за тетради, — сказала Лена.
Я подняла голову.
— У меня квартира на Академической. Трёшка. Бабкина. Я одна. Мама умерла, сестра в Перми, у неё двое детей и общежитие. Есть приходящая сиделка, но ночами мне страшно. Очень.
Она говорила спокойно, будто обсуждала квартплату.
— Я хочу предложить вам одну плохую вещь. Переезжайте ко мне.
— Ты с ума сошла? — только и сказала я.
— Может быть. Но слушайте дальше. У вас однушка, батареи еле тёплые, вы сами еле ходите. Пенсия маленькая. У меня квартира тёплая, деньги на лекарства и похороны отложены. Живите. Ухаживайте за мной. Или не ухаживайте — просто будьте рядом. Мне страшно умирать одной.
Она помолчала и добила:
— И ещё. Переезжайте ко мне — отомстите. Вам же хочется. Вы меня двенадцать лет убивали у себя в голове. Вот я. Живая. Добивайте. Можете судно не подать. Можете таблетки забыть. Я всё равно умру. Просто чуть быстрее. Если вам от этого станет легче — пусть.
У меня внутри всё стало плоским и пустым.
Ни слёз.
Ни крика.
Только одна мысль: эта женщина пришла умирать ко мне на совесть.
— Я подумаю, — сказала я.
— Подумайте. Телефон я оставлю.
Она написала номер на обратной стороне чека из «Перекрёстка», положила на стол и ушла.
Аккуратно. Без хлопка.
Как будто не мою жизнь только что перевернула, а сахар заняла.
В тот вечер я позвонила дочери.
Оля жила в Новосибирске. Звонила по воскресеньям. Не потому что плохая — просто жизнь у неё своя. Муж, работа, дочка, секции, лагеря, бесконечное «мам, потом».
— Оль, ты можешь говорить?
— Мам, быстро. У нас такси через три минуты. Что случилось?
— Ко мне Лена приходила.
— Какая Лена?
— Максимова жена.
На том конце стало тихо.
Потом Оля фыркнула:
— Она чего хочет? Денег? Мам, ты только не раскисай. Она и раньше была неприятная. Помнишь, на похоронах даже не плакала?
Я закрыла глаза.
Вот оно. Всё то же самое. Моя же дочь повторяла мои слова.
— Оль, тут не в этом дело…
— Мам, давай потом, ладно? Мы с Соней в «Кидбург» едем. Я вечером наберу.
Вечером она не набрала.
Я сама позвонила. Не ответила.
Через час — снова. Не ответила.
В одиннадцать вечера пришло сообщение:
«Мам, замотались. Сонечке подарили пони, она в восторге. Завтра созвонимся. Люблю».
Назавтра мы не созвонились.
Я сидела на диване, смотрела на тетрадь сына и вдруг очень ясно поняла одну вещь: мне семьдесят, а меня до сих пор никто по-настоящему не слушает. Ни живые, ни мёртвые.
Утром я встретила у почтовых ящиков Веру Михайловну.
Она любила всё знать первой.
— Нин, у тебя вчера кто-то ходил. Я в глазок видела. Худая такая. С сумкой. Кто это?
— Родственница, — сказала я.
— Какая ещё родственница? У тебя только Олька в Новосибирске.
— Значит, теперь не только.
Вера посмотрела на меня, как на человека, который начал заговариваться.
— Ты бы позавтракала, Нин. Бледная совсем.
Я кивнула и пошла домой.
В прихожей на тумбочке лежал чек с телефоном Лены.
Я взяла его.
Положила обратно.
Потом снова взяла телефон.
Набрала.
— Алло? — Лена ответила сразу, будто ждала у трубки.
— Лен, — сказала я. — Я переезжаю. Говори адрес.
На том конце сначала было молчание.
Потом она тихо выдохнула:
— Спасибо.
Не «приезжайте».
Не «хорошо».
Именно «спасибо».
И от этого мне стало ещё тяжелее.
Собиралась я двое суток.
И только тогда поняла, как мало у меня всего осталось.
Два пальто.
Три платья.
Две юбки.
Блузки.
Два халата — байковый и синтетический.
Одни сапоги.
Одни туфли.
Иконка Николая Чудотворца.
Бронзовый подсвечник от свекрови.
Красный альбом с фотографиями.
Белая чашка с голубыми ромашками и сколотым носиком. Любимая.
Клетчатая рубашка сына.
И его тетрадь.
Вот и вся жизнь.
Мебель я оставила. Ковёр тоже. Полсервиза давно разбилось, вторую половину тащить смысла не было. Квартиру я давно завещала Оле. Пусть будет ей, как время придёт.
Вере Михайловне я позвонила и сказала:
— Ключ под ковриком. Пусть твоя племянница Лариска заезжает. Плату не надо. Только коммуналку пусть платит и трубы не заморозит.
— Нин, ты куда собралась? — перепугалась Вера. — Ты мне толком объясни. К кому? Зачем?
— Вер, не сейчас. Потом.
— Ты с ума сошла? В чужой дом на старости лет?
— Может, и сошла, — сказала я. — Позже расскажу.
И положила трубку.
Когда приехало такси, водитель — молодой парень — посмотрел на адрес и спросил:
— Бабушка, вы не ошиблись? Академическая — это Москва. Сто километров почти.
— Не ошиблась, сынок. Поехали.
Я не ошиблась.
Я просто ехала не в чужую квартиру.
Я ехала в собственный стыд.
У Лены в квартире пахло лекарствами, мазью и разваренной гречкой.
В коридоре меня встретила сиделка — молодая смуглая женщина в голубом халате.
— Здравствуйте. Я Гульнара. Елена Сергеевна предупредила. Идёмте, я вам комнату покажу.
Комната была маленькая. Восемь метров. Кровать, тумбочка, шкаф, настольная лампа, графин с водой.
На плечиках в шкафу висел Ленин халат. По ошибке, наверное, не убрали.
Я взяла его в руки. Он пах лавандой и больницей. Быстро повесила обратно.
— Нина Петровна, зайдите ко мне, — позвала Лена из большой комнаты.
Она лежала на диване под клетчатым пледом. Ещё без трубок, без кислородной маски, но уже видно было — болезнь съела её почти всю.
— Я боялась, что вы не приедете, — сказала она.
— А я боялась, что приеду, — ответила я.
И она впервые за всё время усмехнулась.
— Чай будете?
— Буду.
— Гуля, поставь чайник.
Мы сидели и молчали.
Чужие люди так не молчат. У чужих нет общей могилы между ними.
Первую ночь я почти не спала.
Чужая квартира. Чужие звуки. Где-то капал кран. За стеной кто-то кашлял. Я лежала в своей маленькой комнате и думала: зачем приехала? Что я делаю? С ума сошла?
Около трёх ночи Лена тихо позвала:
— Нина Петровна… воды…
И вот тут во мне поднялось что-то тёмное.
Я лежала и одну секунду думала: полежи. Подожди. Ты же сама сказала — отомстите. Вот и мсти.
Одна секунда.
Не больше.
Потом мне стало страшно от самой себя.
Я вскочила, пошла, поднесла ей стакан. Она пила маленькими глотками, обеими руками держась за стекло.
— Спасибо, — прошептала она.
Я вернулась к себе и до утра уже не сомкнула глаз.
Потому что поняла: месть — это красиво только в голове. А когда перед тобой живая, больная, уставшая женщина, мстить не выходит. Выходит только стыдиться.
Мы прожили вместе шесть недель.
По утрам пили чай.
Лена ела мало: ложку каши, половину яблока, пару ложек бульона. Я почему-то ела много. Будто за двоих. Будто старалась заесть всё, что узнала.
Гуля ходила тихо, почти бесшумно.
Разговаривали мы недолго — Лена быстро уставала. Но именно за эти шесть недель я узнала о своём сыне больше, чем за последние двадцать лет его жизни.
Оказалось, он любил Тарковского. При мне он такого не включал, при мне он смотрел «Офицеров» и «Москва слезам не верит».
Оказалось, он собирал открытки с городами из командировок. У Лены они лежали в коробке из-под обуви: Таллин, Рига, Баку, Сыктывкар, Кишинёв.
Оказалось, он плакал над «Летят журавли» и не стеснялся.
Оказалось, на третий год брака он подарил Лене котёнка, тот вырос в злого кота Бориса, а потом умер. И фотография Бориса тоже была — лобастый, серый, недовольный.
Оказалось, взрослого Максима Лена знала лучше, чем я.
Я знала сына до тридцати.
А потом я знала уже не его, а свою любовь к нему. А любовь, если она слепая, врёт не хуже врага.
Вот это меня ломало больше всего.
Оля позвонила в воскресенье, как обычно.
— Мам, ты правда у неё живёшь?
— Правда.
— Зачем? Она же… ну… после всего.
— После всего — это как раз поэтому, — сказала я.
— Мам, я не понимаю тебя.
— Я тоже себя не понимаю. Но я здесь.
Оля вздохнула.
— Она тебя не обманет?
Раньше я бы сама так сказала.
Теперь мне стало горько.
— Оль, это я всю жизнь всех обманывала. Себя в первую очередь.
Она замолчала.
— Я, может, на майские приеду, — сказала наконец. — Если Сонечке лагерь не выберем.
— Выбирай лагерь, — ответила я.
Она не приехала.
Через три дня Вера Михайловна позвонила:
— Нин, сирень у нас во дворе расцвела. Возвращайся уже. Чего тебе в чужой квартире сидеть?
— Когда всё закончится, тогда посмотрю.
— А что должно закончиться?
— Жизнь, Вер, — сказала я.
После этого она на минуту замолчала. А потом начала рассказывать про Лариску и холодильник в моей квартире.
Иногда люди понимают, что лучше не лезть.
Однажды днём Лена сказала:
— Вы тетрадь с собой взяли?
— Взяла.
— Спрячьте подальше. Я не могу её видеть.
— Не переживай. Она у меня в тумбочке.
— Иногда мне кажется, что её надо сжечь.
— Не надо, — сказала я. — Пусть лежит. Это единственное место, где он честный.
Лена посмотрела на меня долго.
— Вы меня ненавидите ещё?
Я не сразу ответила.
— Нет. Уже нет.
— А себя?
Вот тут я усмехнулась.
— Вот с этим сложнее.
Она закрыла глаза и кивнула.
— Понимаю.
Иногда мне хотелось с ней поговорить до крови. Спросить всё сразу. Почему терпела? Почему не ушла раньше? Почему не рассказала всем? Почему не закричала на похоронах, не ткнула мне тетрадью в лицо?
Но ответы были простые. И от этого ещё хуже.
Любила.
Боялась.
Не верила, что ей помогут.
Стыдилась.
Как тысячи женщин до неё.
Как тысячи после неё.
И в какой-то момент я перестала задавать эти вопросы.
Потому что если уж кого и надо было допрашивать, так это меня.
Почему не видела?
Почему оправдывала?
Почему радовалась, когда сын выбирал меня, а не жену?
Почему называла это материнской любовью?
Любовь, которая калечит чужую жизнь, — это не любовь. Это голод.
Я поняла это слишком поздно.
В конце мая Лене стало хуже.
Она почти перестала вставать.
Мы с Гулей переворачивали её вдвоём. Меняли бельё. Подавали судно. Следили за таблетками. Я никогда в жизни не думала, что смогу делать такие вещи спокойно. А оказалось — могу.
Когда боль по-настоящему большая, брезгливость куда-то девается.
Однажды вечером Лена сказала:
— Дайте мне рубашку.
— Какую?
— Его. Клетчатую.
Я сходила в свою комнату, достала рубашку Максима и положила ей на одеяло.
Она провела по ткани рукой. Осторожно, как по лицу.
Я села рядом и взяла её за другую руку.
Мы долго молчали.
Потом она сказала:
— Нина Пална, я вас прощаю.
У меня внутри всё дрогнуло.
— Лен…
— Слышите? Прощаю. Вас — за слова. За слепоту. За то, что вы всё время выбирали его, даже когда он был чудовищем.
Я сидела и не дышала.
— И мужа своего я тоже прощаю, — сказала она. — Иначе я бы давно уже умерла не от рака, а от своей злости. Но вы меня тоже простите.
— За что?
— Я ведь в какой-то момент желала ему смерти. Не такой. Не под колёсами. Но желала, чтобы он просто исчез. Чтобы меня отпустил миром. А он умер. И мне после этого стало легче. Вот с этим я жила двенадцать лет. С тем, что мне стало легче от чужой смерти.
Я сжала её руку.
— Леночка… это не грех. Это усталость.
Она слабо улыбнулась.
— Может быть. Но вслух всё равно страшно.
— Я тебя прощаю, — сказала я.
— А вы себя?
Я покачала головой.
— Не умею пока.
— Научитесь, — прошептала она. — Вам ещё жить.
Ночью она попросила чаю.
— Из вашей чашки, с ромашками, — сказала она. — А вам налейте в мою. Не стесняйтесь. Это просто чашка.
Я пошла на кухню, поставила чайник.
Когда вернулась, она сделала один глоток и попросила поставить чашку на тумбочку.
— Посидите со мной молча, — сказала она. — Я устала говорить.
— Посижу.
Я сидела рядом с ней до утра.
Часы на стене тикали. Где-то за стеной бубнил телевизор. Гуля один раз заходила, поправляла одеяло и тихо уходила.
Под утро, часов в пять, Лена открыла глаза, посмотрела на меня совсем ясным взглядом и вдруг очень спокойно сказала:
— Не гладьте больше эту рубашку. Ладно?
Я не успела ответить.
Через полчаса Гуля вошла, потрогала ей шею и тихо произнесла:
— Нина Петровна… всё.
Я сидела рядом и впервые за двенадцать лет не почувствовала злости.
Только пустоту.
И благодарность.
Странное, позднее чувство.
Но настоящее.
Похороны были простые.
Из Перми приехала Ленина сестра — худенькая, жёсткая, похожая на неё, только как будто давно переставшая ждать доброты. Пришли три подруги. Гуля. И я.
Я стояла у гроба и не плакала.
И в этот раз я вдруг поняла, что сухие глаза не всегда про холодность. Иногда человек просто уже всё выплакал раньше. Иногда слёз больше нет. Иногда боль такая старая, что на неё не хватает воды.
После кладбища сестра подошла ко мне и сказала:
— Елена за неделю до смерти мне звонила. Сказала, что квартиру и деньги завещала вам. Чтобы вы тут жили спокойно. Просила не спорить.
Я даже не сразу поняла, о чём речь.
— Как — мне?
— Так. Она сказала: “Нине Петровне нужнее”. Я не против. У меня своя жизнь, дети, Пермь. Я не за этим приехала. Просто считаю, вы должны знать.
Мне стало стыдно.
Потому что я, если честно, о квартире вообще не думала.
А она думала.
До последнего думала не о себе — обо мне.
Вот это и добило меня окончательно.
Оля в день похорон не позвонила.
Через три дня набрала сама.
— Мам, прости, мы с Соней лагерь смотрели. Как всё прошло?
— Нормально, — сказала я.
— Ты теперь вернёшься домой?
Я посмотрела на окно. На подоконник. На чашки на кухне. На плед, который Гуля уже сняла с дивана.
— Не знаю, Оль. Наверное, пока останусь здесь.
— А квартира?
— Какая?
— Ну… её.
Я устало прикрыла глаза.
— Потом поговорим.
Она помолчала и тихо спросила:
— Мам… ты плакала?
— Нет.
— Странно.
— Нет, Оль. Не странно.
И положила трубку.
Когда все разъехались, я осталась одна в квартире на Академической.
Не так одна, как в своей однушке.
По-другому.
Здесь была не пустота. Здесь было прожитое.
Я с Гулей разобрала вещи. Что-то отдали. Что-то сложили в коробки. Остались пустые полки, пустая вешалка в прихожей и Ленин халат, который я долго не могла убрать.
На стену над сервантом я повесила фотографии из красного альбома.
Максим школьник.
Максим в армии.
Максим на море с Олей.
И ещё одну фотографию, которую мне отдала Лена: взрослый Максим сидит на полу, а на руках у него кот Борис. Смотрит в камеру и смеётся. Такого сына я почти не знала.
Клетчатую рубашку я убрала в шкаф.
Гладить её больше не буду.
Тетрадь положила в тумбочку.
Жечь не стала.
Пусть лежит.
Это страшная вещь. Но честная.
В конце июня город стоял душный, пыльный. В квартире спасал старый Лениный кондиционер.
Я заварила чай.
По привычке — две чашки.
Свою, белую, с голубыми ромашками.
И её — большую, с коричневым ободком.
Одну поставила перед собой.
Вторую — напротив.
Села.
— Лен, — сказала я в пустую комнату. — Я Оле звонила. В июле, вроде, обещала приехать с Сонечкой. Я сказала, пусть у нас живут. Места много. Сонечке уже семь, всё понимает. Я ей про тебя расскажу. Как ты меня спасла.
Я отпила из своей чашки.
Потом долго сидела молча.
Потом встала, взяла вторую чашку, вылила чай в раковину, вымыла и поставила на полку.
Носиком к стене.
Вытерла руки о полотенце, взяла тряпку и пошла протирать пыль с серванта.
С фотографий на меня смотрел мой сын.
Не золотой мальчик.
Не чудовище.
Просто человек. Слабый, виноватый, любимый. Уже недоступный ни для оправдания, ни для наказания.
И я вдруг очень ясно поняла одну вещь.
Сына я похоронила двенадцать лет назад.
А свою сказку о нём — только теперь.
