Галина только-только пристроила в багажник термос в старом чехле и контейнер с котлетами, ещё тёплыми через полотенце, а Ирина уже катила к машине розовый чемодан Сони и тащила под мышкой детское автокресло. Борис держал открытой заднюю дверь и всё ещё думал, наверное, что это так, до поворота, до большой трассы, ну до Углича в крайнем случае. А Галина по тому, как дочь ловко засунула в боковой карман водительской двери пластиковую папку и сверху, как будто между делом, — свёрнутый вчетверо лист со списком лекарств, поняла сразу: их с Борей отпуск опять начал считать кто-то другой.
— Мам, я тут на всякий случай, — Ирина говорила быстро, не глядя, щёлкая ремнями кресла. — Тут у Сони таблетки от аллергии, утром одна, вечером половинка. Тут страховка, копия свидетельства, договор с лагерем. Вот тут я крупно написала телефон вожатой. Если что — сразу ей, не мне, я всё равно не возьму.
— Ир. Подожди, — сказала Галина. — Мы же договорились: до поворота на трассу, ты нас провожаешь, обнимаемся — и всё. Соню мы везём? Это когда решилось?
— Мам, ну какая разница, — дочь уже втискивала в ноги заднего сиденья Сонин рюкзак. — Вам же по пути. Я вчера говорила, помнишь? Да, Сонь?
Соня, десятилетняя, в розовой кепке козырьком назад, стояла у подъезда с планшетом в руках и смотрела на бабушку поверх экрана. Не виновато и не радостно. Она, похоже, про «по пути» узнала позже всех.
— Баб, — сказала она. — А мы правда вместе едем? Мама сказала, я с вами до Казани.
Галина быстро посмотрела на Бориса. Борис пожал одним плечом, как всегда, когда не знал, что сказать, но уже собирался сглаживать. У него на шее был её старый вязаный шарф вместо подушки, на ногах дорожные кроссовки, которые он полгода выбирал по уценёнке. Он выглядел как человек, который наконец собрался в жизнь, а не в очередной выходной с внучкой.
— Ну что, — сказал он. — Раз уж приехали с чемоданом, не выгонять же обратно.
— Боря.
— Галь, ребёнок же.
Вот это «ребёнок же» Галина слышала от мужа всю жизнь. С ним он брал на руки соседских детей, когда возил автобазовских на юг. С ним он сажал маленькую Иру на колени за руль на пустой площадке. С ним он последние года три забирал Соню с продлёнки, потому что Ире «ну совсем никак». «Ребёнок же» — и все взрослые сразу уменьшались до чего-то, о чём даже говорить стыдно.
— Так, — Ирина уже хлопала багажником, проверяя, плотно ли закрылся. — Мам, ты не нервничай. Я тебе сейчас всё по порядку. До смены ещё три дня, да, я знаю. Эти три дня Соня с вами, вы всё равно по Волге едете. Зато ребёнок на воздухе, а не в городе у меня под ногами путается.
— Три дня? — переспросила Галина.
— Ну да. Мам, я же её раньше не могла отправить, у них заезд только четвёртого. А отпустить её одну на поезд я не готова, ты сама говорила, что поезд — прошлый век. Ну вот. Вам всё равно крюк небольшой.
— Крюк, — сказал Борис негромко.
— Пап, ну правда небольшой. Я посмотрела: вы в Кинешме, потом Плёс, потом хотели через Нижний в Казань. А у нас лагерь под Казанью. Всё по дороге.
Галина хотела сказать, что они никуда не собирались через Нижний в Казань бегом. Что Плёс у них был на два дня, а не на ночь. Что Чкаловск они вписали специально, потому что Борис всегда хотел. Что в одном из гостевых домов они брали двухместный — с отдельной маленькой кухней и завтраком на двоих. Что сегодня утром она впервые за десять лет просто лежала в кровати до восьми и не подскакивала к телефону. Хотела. Но не сказала.
Ирина уже стояла к ней вполоборота, в футболке с логотипом своей работы, с телефоном в руке, и говорила в трубку кому-то из коллег про срочный договор.
— Мам, ну подписывай ты уже там, я через пять минут отъезжаю, — сказала она не Галине, а в трубку. — Всё, пока. Пап, ты как, нормально за руль? Таблетки от давления не забыл?
— Не забыл.
— Ну и хорошо. Сонь, поехали. Бабушку слушайся. Деда не зли.
Она нагнулась к девочке, быстро чмокнула в макушку, чмокнула в щёку мать, хлопнула Бориса по плечу — как водителя автобазы, а не как отца, — и отступила к бордюру. Всё это заняло, может, минуту. Галина ещё даже не успела сесть в машину.
— Ир, — сказала она уже из приоткрытой двери. — Ты папе ничего не сунула?
— Только деньги на бензин, мам. Пять тысяч. Это на Соню в основном, чтобы вам не в убыток.
Пять тысяч. Галина прикинула в уме, почти машинально: этого едва хватит на дорогу до лагеря в одну сторону, и то если без пробок. Но кивнула. Сказать сейчас «мало» означало бы, что она считает. А считать неудобно, когда рядом стоит внучка в розовой кепке.
Тронулись в десять. Солнце уже било в лобовое, Борис опустил козырёк, Соня сзади возилась с ремнём, потом с планшетом, потом с пакетиком сушёных манго, который откуда-то вытащила.
— Баб, а мы сначала куда?
— В Углич, Сонь.
— А это где?
— На Волге.
— А мы там ночевать будем?
— Будем.
— А там вайфай есть?
— Сонь, — сказал Борис. — Ты у бабушки про вайфай не спрашивай, бабушка у нас даже интернет в телефоне выключает, чтоб батарея не садилась.
Соня хихикнула. Борис подмигнул ей в зеркало. Галина посмотрела на мужа сбоку: морщинки у глаз, свежевыбритая щека, отутюженная рубашка в мелкую клетку. Он был доволен. Ему нравилось, что сзади ребёнок. Ему всегда нравилось, когда в машине ребёнок, — ещё с тех пор, как он возил маленькую Иру в детский сад.
Галина вздохнула тихо, чтобы никто не услышал, и полезла в боковой карман двери. Папка была обычная, пластиковая, с тиснением какой-то страховой компании — такие раздают на корпоративах. Внутри — Сонины документы, список телефонов вожатых, распечатка договора с лагерем, ксерокопия прививочного сертификата. И ещё один лист, свёрнутый отдельно, поплотнее. Галина не стала его разворачивать в дороге. Сунула обратно, поглубже. Потом.
В Углич приехали ближе к трём. Гостевой дом оказался тот, который она выбирала — деревянный, с геранью на подоконниках, с хозяйкой, которая показала им комнату и с порога сказала:
— Я так поняла, вы вдвоём? У нас номер с одной большой кроватью.
— С внучкой, — сказала Галина.
В этот момент зазвонил телефон. Галина взяла трубку.
— Мам, ты там хозяйке скажи, пусть раскладушку поставит. Соне на раскладушке нормально, она в лагере и не на таком спит.
— Ир, мы хотели вдвоём.
— Мам, ну один день. Завтра вы же дальше едете.
Галина глянула на хозяйку. Хозяйка, женщина её возраста, смотрела с пониманием, как смотрят все женщины её возраста, когда слышат такие разговоры. Раскладушку принесли. Вечером Соня уснула в одиннадцать, уткнувшись в планшет, Борис — в половине двенадцатого, с книжкой про рыбалку на груди. Галина лежала и думала про завтрашнюю дорогу. Кинешма, потом Плёс. В Плёсе они собирались гулять по набережной и есть копчёного леща. С Соней лещ, похоже, отменялся. Девочка рыбу не любила.
Утром Ирина позвонила в семь.
— Мам, вы уже выехали?
— Ир, мы ещё не завтракали.
— А, ну нормально. Слушай, я тут подумала. Вы же на обратном пути всё равно мимо Казани поедете?
— Ир.
— Мам, подожди. Я к тому, что смена заканчивается двадцатого, а у меня в это время аудит, я физически не выеду. А билеты на поезд на двадцатое я смотрела — там плацкарт только, и то боковой у туалета. Ну ты представляешь.
— Ты хочешь, чтобы мы её забрали.
— Мам, ну не забрали, а просто — вы же будете в тех числах в той стороне, да? Если тихо, не торопясь, через Чебоксары, Нижний — как раз к двадцатому туда и выедете. И девочка с вами поедет. Ей же с вами спокойнее, чем в поезде.
Галина стояла у окна, держа чашку с чаем. За окном хозяйка развешивала на верёвке полотенца. На соседнем участке гудел триммер.
— Ир, — сказала она. — Мы двадцатого планировали быть в Городце. Мы оттуда не спеша, через малые города. У нас гостевые дома забронированы по датам.
— Мам, ну что значит «забронированы». Брони переносят. Я тебе даже помогу, если скажешь, куда звонить.
— Ир.
— Мам, ну пожалуйста. Ну не чужие же вы ребёнку. Вы всё равно едете, что вам стоит Соню завезти и потом забрать. Вам же с ней веселее будет, а нам хоть выдохнуть.
Вот оно. Галина услышала это как щелчок. Даже не «вам стоит». А «вам веселее». Как будто у них самих никакого своего веселья не предполагалось.
— Я подумаю, — сказала она. — Мы с папой подумаем.
— Мам, ну чего думать-то. Давайте я сразу на лагерь позвоню, скажу, что забирают бабушка с дедушкой. Там доверенность нужна, я её уже распечатала, утром тебе в мессенджер сброшу. Ты просто подпишешь.
— Ир, я сказала — подумаем.
Ирина помолчала секунду. Галина знала эту её паузу: не обида, а перестройка логистики.
— Ладно, мам. Но ты там сильно не тяни, вожатая просила заранее.
Галина положила трубку и посмотрела на свой чай. Чай был ещё горячий. А у неё внутри уже всё остыло.
Борис вышел на веранду в тех же клетчатых штанах, в которых спал, с заспанными глазами.
— Что она?
— Хочет, чтобы мы Соню и обратно везли. Двадцатого. Из-под Казани.
Борис помолчал. Потом почесал щёку.
— А мы двадцатого где должны быть?
— В Городце.
— Городец, — сказал он. — Хм.
И пошёл умываться. Это «хм» Галина тоже знала. Это значило: он ещё не решил, возмущаться или уступать.
Из Углича выехали в одиннадцать. По дороге на Кинешму Соня начала ныть, что хочет есть, потом что укачивает, потом что пить. Борис остановился на заправке, купил ей мороженое и себе стакан кофе. Галина заметила, что расплатился он со своей карты, а не с той, на которой у них был «бензинный» счёт. Маленькая вещь, но точная.
— Боря.
— Что?
— Мороженое на свои взял.
— Ну да.
— Это же ребёнку. Это Ирины.
— Галь, сто рублей, ну.
— Сто здесь, сто там. Потом пятьсот. Потом тысяча. У нас маршрут на две недели, Боря.
Он посмотрел на неё, чуть нахмурившись.
— Ты чего вдруг.
— Того, — сказала Галина. — Что она уже и обратную дорогу за нас распланировала. И лагерю уже сказала, что мы приедем. И доверенность распечатала.
— Ну… — Борис задумался. — В принципе, Галь, куда нам деваться. Ребёнок же.
Она отвернулась к окну и ничего не сказала. Ребёнок же. Второй раз за два дня. И ведь не по злобе говорит, вот что самое.
В Кинешме по набережной гуляли недолго: Соня устала и просилась в номер смотреть мультики. Гостевой дом был маленький, окнами на Волгу, хозяин обещал на ужин рыбу. Галина попросила у него кухню и пожарила Соне сосиски с макаронами, потому что «рыба — фу». Борис ел рыбу за двоих. Молча.
Ночью, когда Соня уснула на приставном диванчике и тихо посапывала в планшет, Галина вытащила из папки тот отдельный свёрнутый лист. Развернула на коленях. Это был распечатанный маршрут. Не их маршрут — другой. Сверху стояло: «Обратный путь с Соней, август». Ниже по пунктам: 20.08 — забор из лагеря, ночёвка Казань. 21.08 — Чебоксары, гостевой дом (телефон такой-то, Ирина уже созвонилась, оплата при заселении). 22.08 — Нижний, остановка у тёти Зои, ночёвка там (Соне так спокойнее). 23.08 — домой. А внизу, мелким шрифтом, как сноска, как между прочим: «В августе Соня поживёт у бабушки и деда до первого сентября, школа рядом с ними, Ирина заберёт вечером тридцать первого».
Галина прочла два раза. Потом ещё раз — нижнюю строчку отдельно. Положила лист на одеяло и посидела над ним, сложив руки на груди.
— Бор, — сказала она тихо.
— М?
— Посмотри.
Он нацепил очки, которые носил на шнурке, наклонился к листу. Читал медленно, губы чуть шевелились. Дочитал. Снял очки. Сложил дужки. Посмотрел на жену.
— Это чего это, — сказал он.
— Это её план. Нашей обратной дороги. И нашего августа.
— Нашего августа.
— Да. До первого сентября у нас, оказывается, Соня.
Борис молча смотрел на лист. Потом на спящую внучку. Потом снова на лист.
— Я думал, мы её только довезём, — сказал он.
— Я тоже думала.
— А тут — весь август.
— Да.
Он снял очки совсем, положил на тумбочку. Потёр переносицу. Галина видела, как в нём что-то переключается. Не злость — этого у него никогда не было много. А спокойное мужское раздражение водителя, которому уже подсунули в маршрут лишние триста километров и не спросили.
— Галь, — сказал он. — Я тебе вот что скажу. В лагерь её довезём. Обещали — довезём. А дальше пускай Ира сама думает.
— А она скажет: ребёнок же.
— Ну скажет. А мы скажем: мы уже.
Галина кивнула. Но внутри у неё ещё не отпустило. Ещё тлело что-то под рёбрами, и от этого не спалось почти до трёх.
На следующий день был Плёс. Они всё-таки походили по набережной, втроём. Соня капризничала, что жарко. Борис купил ей квас, себе пиво, Галине — лимонад. Копчёного леща не ели. Галина молча на это согласилась: ну правда, не при ребёнке же. Опять это «же».
Вечером, в гостевом доме, Ирина позвонила снова.
— Мам, ну как вы там? Соня как?
— Нормально. Плёс посмотрели.
— Слушай, я тут с тётей Зоей созвонилась в Нижнем. Она говорит, приезжайте, у неё всё готово. Я ей сказала, что вы двадцать первого у неё заночуете с Соней.
— Ир.
— Что?
— Мы не обсуждали Нижний.
— Мам, ну я же тебе вчера говорила. Ты сказала — подумаем.
— Я сказала — подумаем. Это не «да».
В трубке стало тихо. Потом Ирина заговорила мягче, тем голосом, которым в детстве просила не ругать за двойку.
— Мам, ну ты чего. Мы же все свои. Я же тебе не чужого ребёнка подсовываю.
— Я знаю, что не чужого.
— Ну вот. А чего тогда?
Галина вдохнула. Подумала: сейчас или никогда. Потом поправила: сейчас или потом. Потом — значит никогда.
— Ир. Мы Соню до лагеря довезём. Это мы сделаем, это обещали. Обратно мы её не везём.
— Как — не везёте.
— Так. У нас свой маршрут. Мы двадцатого будем в Городце, а дальше домой тихо.
— Мам, ты это серьёзно? — Ирина задохнулась коротко. — То есть ребёнок один в плацкарте? У туалета?
— Ир, ты — её мать. Либо ты сама приезжаешь, либо покупаешь купе, либо просишь мужа, либо договариваешься с вожатой, чтобы её кто-то из родителей другой семьи прихватил.
— Мам, у меня аудит.
— Ир, у нас — отпуск.
Она впервые за много лет сказала это слово вслух в разговоре с дочерью. Отпуск. Не «поездка», не «мы тут в пути», не «мы в этот раз решили съездить». Отпуск. И сама удивилась, как оно прозвучало — не виновато, а просто.
Ирина молчала секунд пять.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я тебя поняла.
Это «я тебя поняла» Галина тоже знала. Это не значило, что поняла. Это значило — перестраиваю логистику, но обиделась.
— Ир, — сказала Галина уже мягче. — Ты пойми. Мы Соню любим. Мы её до лагеря довезём, как договаривались, я завтра подпишу тебе доверенность, сброшу фотографией. Но дальше мы едем как собирались. И август у нас тоже свой, мы с папой собирались к Маше в деревню на неделю.
Про Машу она придумала прямо сейчас. Маша, старая подруга, действительно звала к себе. Сейчас это прозвучало как опора.
— Хорошо, мам. Я поняла. Я что-нибудь придумаю.
— Придумаешь. Ты всегда придумываешь.
Ирина хмыкнула коротко — не то с обидой, не то с признанием — и положила трубку.
Борис сидел на краю кровати, смотрел в пол. Потом поднял голову.
— Сказала?
— Сказала.
— Ну и хорошо.
— Боря, а тётю Зою надо перезвонить. Отменить ночёвку.
— Сам перезвоню.
Он перезвонил. Говорил коротко, по-водительски: «Зой, Борис. Мы двадцать первого мимо вас не поедем, планы у нас свои. Спасибо, что готова была. Как будем — заглянем, чаю попьём». Зоя, судя по всему, не обиделась. Она давно знала Бориса.
До Казани ехали три дня. Соня постепенно втянулась: перестала спрашивать про вайфай в каждом номере, научилась сидеть в кафе, не ёрзая, полюбила бутерброды с колбасой на заправках. Борис учил её смотреть в карту и искать реку. Галина показывала, как выбирать магниты не за блёстки, а за то, что нарисовано. В одном из городов, уже под вечер, Соня вдруг сказала:
— Баб, а мама сердится, да?
— С чего ты взяла?
— Она мне вчера писала, что ты её расстроила.
Галина секунду постояла с этим. Хороший ход, Ира. Через ребёнка.
— Сонь, — сказала она. — Мы с мамой взрослые. Разберёмся.
— А я тебя всё равно люблю.
Галина кивнула и быстро отвернулась, чтобы внучка не видела глаз. Вот ради этой девочки, ради вот этих слов, они и держали свою свободу в клетке так долго.
Лагерь оказался в сосновом лесу, с высоким забором и вахтой. Пахло смолой и пылью. Галина сдала Соню вожатой — женщине её лет, в кепке и с бейджем, — показала доверенность, подписала бумаги, оставила номер телефона на все возможные случаи. Соня висела на Борисе, Борис отводил глаза и моргал чаще обычного.
— Дед, ты приедешь меня забирать?
— Нет, Сонь, — сказал он спокойно. — За тобой мама приедет. Или поездом поедешь. Мама придумает.
— А вы что?
— А мы дальше поедем. По своей дороге.
— А мне к вам в августе можно?
Галина посмотрела на Бориса. Борис посмотрел на Галину.
— Можно, — сказала она. — На неделю. В конце августа. Мы тебя позовём. Сами. С мамой договоримся. Поняла?
— Поняла.
— Не на весь месяц. На неделю. Будем ходить в лес, и ты поможешь мне варенье варить. Как ты любишь, без косточек.
— Ладно, — сказала Соня. — На неделю — это хорошо.
У вахты, пока Борис относил в машину пустое кресло, Галина задержалась у мусорного бака. Вытащила из папки тот распечатанный лист — «обратный путь с Соней, август». Постояла секунду с ним в руке. Потом аккуратно сложила вчетверо, ровно так, как Ирина его и сунула когда-то, и опустила в бак, под смятый пакет от печенья.
В машине Борис уже сидел за рулём. На заднем сиденье, где ещё утром громоздилось розовое кресло, лежал их старый клетчатый плед и термос в чехле. На торпеде Борис расправлял бумажную карту — ту самую, с кружочками вокруг городов, которые они обвели вдвоём месяц назад на кухне.
— Ну что, — сказал он. — Куда теперь?
— Через Чебоксары не поедем, — сказала Галина. — Сразу на Йошкар-Олу, как хотели. Там у нас бронь.
— Хорошо. Термос налить?
— Налей.
Она полезла в папку ещё раз, достала Сонины бумаги, сложила отдельной стопкой — отдаст Ирине, как вернутся. Своё — брони, чеки, список городов — переложила в верхний карман. Потом закрыла папку, положила её под сиденье и застегнула ремень.
Борис тронул машину. На выезде из лагеря притормозил, посмотрел налево, направо, вырулил на асфальт. Галина открыла окно. Пахло разогретой хвоей и чуть-чуть бензином.
— Галь, — сказал он через минуту. — Ты Ире когда звонить будешь?
— Вечером. Из гостевого дома. Скажу, что Соню сдали, всё нормально. И что мы поехали дальше.
— Ну и ладно.
Он прибавил газу. Машина пошла ровно, как шла всегда, когда за рулём был он и ехали они туда, куда он сам решил ехать. Галина откинулась на подголовник и впервые за эти дни закрыла глаза не от усталости, а просто так, потому что можно.
