— Надька, ну ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? Вот рядом со мной сядь и сравни. Ну?
Надежда не сразу поняла, что это к ней. Она как раз поправляла салфетку на коленях и смотрела на букет из белых роз, который стоял в центре стола. Красивый букет. Наверное, дорогой.
— Надежда Петровна, я к тебе обращаюсь.
Зинаида стояла рядом, и от её бордового платья с блёстками рябило в глазах. Люрекс переливался под люстрой. Запах духов был такой, что у Надежды чуть заломило в висках.
— Слышу тебя, Зин.
— Тут места для почётных гостей. Видишь табличку? Почётные. Ты же не почётная у нас. Ты просто тётя. Так что вон туда давай, там есть место, — Зинаида махнула рукой куда-то в сторону кухни. — Там хорошо, не переживай.
Надежда посмотрела туда, куда указывала Зинаида. Столик у самой кухонной двери. Номер восемь, написано на картонной табличке. Рядом с ним то и дело проходили официанты с подносами. Место было так себе. Но Зинаида уже смотрела на неё с таким видом, как будто всё решено, и спорить смысла нет.
— Хорошо, — сказала Надежда.
Она взяла сумочку, встала и пошла к восьмому столику. И пока шла, слышала, как Зинаида говорит кому-то вполголоса:
— Серая мышь. Всегда была, всегда будет.
Надежда не обернулась. Она умела не оборачиваться. Этому её научили ещё раньше, давно, не Зинаида и не на этой свадьбе.
Она шла через весь зал, и ей казалось, что идти очень долго. Хотя зал был небольшой. Банкетный зал ресторана «Берёзка» в центре города вмещал человек восемьдесят, и сейчас он был заполнен почти весь. Гремела музыка, кто-то уже смеялся, чокались бокалы. Племянница Катенька, в белом платье с кружевами, стояла у окна и разговаривала с женихом. Надежда посмотрела на неё и почувствовала что-то мягкое внутри. Девочка была счастлива, это видно. Пусть всё у неё сложится. Пусть хоть у неё.
За восьмым столиком никого не было. Надежда поставила сумочку на стул, огляделась. С этого места был хорошо виден весь зал. Даже лучше, чем с того места, откуда её выгнали. Там сидели спиной к танцполу. А здесь, если чуть повернуться, всё как на ладони.
Она не стала думать об этом долго. Просто налила себе компота из высокого кувшина, который уже стоял на столе, и отпила. Компот оказался вкусным. Из сухофруктов, с курагой. Не из пакетика.
— Вас тоже сослали?
Надежда подняла голову.
За столик садился мужчина. Лет около шестидесяти, может чуть меньше, может чуть больше. В тёмном пиджаке, который был ему немного велик в плечах. Волосы с сединой, коротко стриженные. Глаза спокойные, светлые. Он немного неловко двигал стулом, видно было, что в ресторанах бывает нечасто.
— Похоже на то, — сказала Надежда.
— Пётр, — сказал он и протянул руку.
Она заметила руку. Крепкая, натруженная. Под ногтями, несмотря на то что он явно старался отмыться, оставались тёмные полоски. Не грязь. Работа.
— Надежда, — ответила она и пожала руку. Рукопожатие было уверенным, без церемоний.
— Дядя жениха, — сказал Пётр и кивнул в сторону, где стоял молодожён. — Из деревни приехал. Автомеханик. Видимо, этого достаточно, чтобы оказаться у кухни.
— Тётя невесты, — сказала Надежда. — Воспитательница в детском саду. Этого тоже достаточно.
Пётр усмехнулся. Не насмешливо, а именно так, как усмехаются, когда ситуация одновременно и обидная, и немного смешная.
— Компот хороший, — сказал он и налил себе.
— Да. Настоящий.
Они помолчали. За соседним столиком кто-то уже кричал горько, и молодые целовались под хлопки. Надежда смотрела на Катеньку и думала о том, что та совсем не похожа на себя в молодости, но это хорошо. Катенька смелее. Катенька не будет терпеть то, что терпела она.
Пятнадцать лет назад Надежда осталась одна с семилетним Антошей на руках, с хрущёвкой в ипотеке и с зарплатой воспитательницы, которой хватало впритык. Муж ушёл. Не к другой, просто ушёл. Сказал, что устал. От чего устал, так толком и не объяснил. Может, от неё. Может, от жизни, которая не стала такой, какой он хотел. Надежда не стала разбираться. Собрала его вещи, помогла упаковать, даже такси вызвала. Потом закрыла дверь и стояла в коридоре минут десять. Просто стояла, держалась руками за вешалку.
Потом пошла варить Антоше кашу.
С тех пор она жила вот так. Дом, работа, магазин. Иногда дача, шесть соток за городом, где росла клубника и был один старый куст смородины. Антошу вырастила, выучила, он теперь в другом городе, работает, редко звонит, но звонит. На это она тоже не жаловалась. Вырос нормальным человеком, и то хорошо.
Одиночество женщины после 50 устроено хитро. Оно не давит постоянно. Оно приходит вспышками. Вечером в пятницу, когда включаешь телевизор только чтобы не было тихо. В воскресенье утром, когда некому сказать, что снаружи хорошая погода. На чужой свадьбе, когда все вокруг парами, а ты сидишь у кухни с кувшином компота.
— Вы давно знаете жениха? — спросила Надежда, просто чтобы не думать об этом.
— С рождения. Племянник. Мать его, сестра моя, попросила приехать. Говорит, всё равно один сидишь, приедь, порадуйся. Вот и приехал, — Пётр посмотрел на молодых. — Хороший парень. Пусть живут.
— Катенька тоже хорошая, — сказала Надежда. — Я её с пелёнок знаю. Мягкая, но упрямая. Это хорошее сочетание.
— Как у вас, наверное.
Надежда посмотрела на него. Он не смотрел на неё, смотрел в сторону, спокойно. Сказал это просто так, без умысла. Констатировал.
— Может быть, — согласилась она.
Принесли закуски. Надежда взяла немного салата, Пётр тоже. Ели молча, но не неловко. Бывает такая тишина между чужими людьми, которая почему-то не требует заполнения. Надежда таких людей встречала редко. Обычно все спешили говорить, чтобы казаться интересными. Этот не спешил.
— А кто вас сюда определил? — спросил он потом.
— Зинаида. Бывшая невестка. Она здесь за главную по расстановке гостей.
— А, видел. В бордовом которая.
— Она самая.
— Громкая, — сказал Пётр без осуждения, просто как факт.
— Громкая, — подтвердила Надежда. — Она давно меня не любит. Сначала я была сватьей, потом просто тётей. Теперь, видимо, серой мышью.
— Она так и сказала?
— Слово в слово.
Пётр поставил вилку на стол. Посмотрел на неё внимательно. Не с жалостью, а вот именно внимательно, как смотрят на что-то, что хотят понять правильно.
— Серая мышь в пудровом платье, — сказал он. — Интересное определение.
Надежда засмеялась. Не потому что это было смешно, а потому что неожиданно. Она не ждала, что он заметит платье. Мужчины обычно не замечают такого.
— Я его на распродаже купила. В магазине «Ольга» на Садовой. Тридцать процентов скидка.
— Хорошее платье, — сказал Пётр. — Мне нравится. Тихое.
— Тихое, — повторила она и не знала, обидеться или нет.
— Это комплимент. Я тихое люблю. Громкое быстро устаёт.
За соседним столиком снова закричали горько. Музыка стала громче. Кто-то из гостей пошёл танцевать, и зал начал двигаться, шуметь, наполняться тем особенным свадебным гулом, который одновременно радостный и утомительный.
Надежда посмотрела на Зинаиду. Та смеялась, держась за руку мужчины, который сидел рядом. Запрокидывала голову, блёстки на платье вспыхивали под люстрой. Она умела привлекать внимание. Всегда умела. Надежде это никогда не давалось, да она особо и не пробовала.
— Можно вопрос? — сказал Пётр.
— Можно.
— Вам не хочется отсюда уйти?
Надежда подумала честно.
— Хочется. Но Катенька расстроится.
— Катенька сейчас не посмотрит в нашу сторону ещё часа три. Она занята.
Надежда посмотрела на племянницу. Пётр был прав. Катенька кружила по залу, от столика к столику, светилась, смеялась. До восьмого столика ей было не добраться в ближайшее время.
— И что вы предлагаете? — спросила Надежда осторожно.
— Сбежать, — сказал Пётр просто. — Погулять по городу. Здесь, говорят, красивый вечерний центр.
— Вы же только приехали.
— Вот именно. Буду рад, если покажете.
Надежда посмотрела на него. На спокойные светлые глаза. На большие руки, которые лежали на скатерти. На пиджак, который был немного велик. Он не изображал из себя никого другого. Просто сидел и предлагал сбежать с банкета в восемь вечера в незнакомом городе.
Она подумала о том, что ей пятьдесят два года. Что она воспитательница в детском саду. Что последний раз она гуляла вечером по городу не одна, наверное, лет десять назад, на день рождения коллеги, и то они просто шли от кафе до остановки.
— Хорошо, — сказала она.
Они встали тихо. Надежда взяла сумочку. Пётр придержал для неё пальто. Никто не заметил, как они вышли, потому что в зале как раз начался первый танец, и все смотрели на молодых.
На улице было свежо. Май только начинался по-настоящему, вечера ещё несли в себе что-то от апреля, чуть прохладное, пахнущее тополями и чуть намокшим асфальтом. Фонари уже горели, хотя не стемнело окончательно.
— Направо или налево? — спросил Пётр.
— Направо парк. Налево набережная.
— Парк, — сказал он без раздумий.
Они пошли. Сначала молчали, потом заговорили, и Надежда поняла, что говорить с ним легко. Не потому что он был особенно умным или особенно интересным в том смысле, в котором интересным бывает человек, много повидавший и умеющий блистать в разговоре. А потому что он не притворялся. Спрашивал, что хотел спросить. Отвечал, что думал. Не украшал ничего.
Рассказал про деревню. Про мастерскую, которую держит уже восемнадцать лет. Про трактора и комбайны, которые к нему везут со всего района. Про то, что жена умерла семь лет назад, что детей не было, что живёт один и в целом привык, но иногда бывает.
— Что бывает? — спросила Надежда.
— Ну, бывает, — сказал он. — Утром встанешь, кофе сварить некому сказать, что погода хорошая.
Надежда остановилась на секунду. Почти то же самое, что она думала час назад за столиком у кухни.
— Я понимаю, — сказала она.
— Знаю, что понимаете, — ответил он.
В парке было немноголюдно. Несколько пар с колясками, пожилой мужчина на скамейке с газетой, трое подростков на великах. Надежда и Пётр шли по центральной аллее, и каштаны над ними уже выпустили листья, молодые, клейкие, ярко-зелёные.
У ларька с мороженым Пётр остановился.
— Пломбир будете?
— В стаканчике.
— Я тоже люблю в стаканчике.
Они взяли по мороженому и сели на скамейку. Надежда ела мороженое и думала о том, что это странно. Что она ушла со свадьбы племянницы и сидит в парке с незнакомым мужчиной и ест пломбир в стаканчике. Это было странно, но не плохо. Просто странно.
— Расскажите про детский сад, — сказал Пётр.
— Что про него рассказывать?
— Не знаю. Вы там работаете, значит, любите.
Надежда подумала.
— Люблю. Хотя это звучит странно в пятьдесят два. Все ждут, когда на пенсию, а мне уходить не хочется. Дети — они честные. Им не надо объяснять, кто ты и сколько стоит твоё платье. Им надо, чтобы ты была рядом и чтобы не кричала.
— Хорошая работа, — сказал Пётр серьёзно.
— Зинаида считает иначе.
— Зинаида сейчас чокается бокалами и объясняет кому-то, какие у неё знакомства. Ей не до нас.
Надежда засмеялась снова. Во второй раз за вечер. Это было больше, чем обычно.
Они просидели в парке долго. Потом прошлись до набережной всё-таки, потому что Пётр сказал, что не видел реки с прошлого лета. Постояли на мосту. Река внизу была тёмная, отражала фонари длинными дрожащими полосами. Хорошо было стоять и смотреть.
— Я завтра обратно, — сказал Пётр.
— В деревню?
— Да. Там работы много. Сезон начинается, все тракторы разом ломаются.
— Понятно, — сказала Надежда.
Она не знала, что ещё сказать. Они стояли на мосту, и вечер заканчивался. Это была просто случайная прогулка двух людей, которых выгнали за один столик. Ничего больше. Не нужно придумывать.
— Можно я позвоню? — спросил Пётр.
Надежда посмотрела на него.
— Зачем?
— Хочу узнать, как вы. Просто так. Без причины.
Она подумала секунду. Потом достала телефон и продиктовала номер. Он набрал, её телефон дрогнул в руке.
— Теперь есть, — сказал он.
Они вернулись к ресторану. Банкет был в разгаре, из окон доносилась музыка. Надежда взяла такси, Пётр проводил её до машины.
— Спасибо за прогулку, — сказала она.
— Это вам спасибо. Хороший город у вас.
Машина уехала. Надежда смотрела в окно на улицы и думала о том, что вечер получился неплохой. Несмотря на Зинаиду и восьмой столик. Или, может, благодаря им.
Дома она сняла пудровое платье, повесила на плечики аккуратно. Поставила чайник. Сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно на двор. Фонарь во дворе мигал, как всегда. Надо было давно написать в управляющую компанию, но всё руки не доходили.
Телефон лежал на столе.
Она не ждала, что он позвонит. Люди говорят много чего на прощание. Особенно когда вечер хороший и настроение располагает. Потом возвращаются к своей жизни, и правильно делают.
Она допила чай и легла спать.
Он позвонил через два дня.
— Добрался нормально? — спросила она, потому что не знала, с чего начать.
— Нормально. Трактор уже ждал у ворот, — он засмеялся. — Как вы?
— Хорошо. На работе дети сегодня лепили уток из пластилина. Один мальчик слепил утку с четырьмя ногами и сказал, что она быстрее бегает.
Пётр засмеялся снова. Хороший смех, негромкий.
— Логично.
— Я так и сказала.
Говорили минут двадцать. Ни о чём особенном. О погоде в деревне и в городе. О том, что черёмуха уже отцвела, а сирень только начинается. О том, что компот на свадьбе был хороший.
Потом он позвонил ещё через день. И ещё. Надежда поняла, что начинает ждать этих звонков. Не как что-то важное, просто как часть дня. Хорошую часть.
Через три недели он приехал.
Сказал, что будет в городе по делам, и спросил, можно ли зайти. Надежда сказала, что можно. Потом долго думала, что приготовить. Остановилась на голубцах, потому что голубцы она делала хорошо, ещё по бабушкиному рецепту.
Он пришёл с банкой мёда и пучком укропа с огорода.
— Мёд со своей пасеки, — сказал он. — Не продаётся, только для людей.
— Спасибо, — сказала Надежда и поставила банку на стол.
За обедом он заметил, что кран на кухне капает.
— Давно?
— Месяца три. Всё руки не доходят сантехника вызвать.
— У вас есть разводной ключ?
— Где-то в ящике под раковиной.
Он починил кран за двадцать минут. Потом увидел, что полка в прихожей держится на одном шурупе, и укрепил. Надежда стояла и смотрела, как он это делает. Спокойно, без лишних слов, без того, чтобы объяснять, какой он молодец. Просто делал.
— Не надо было, — сказала она потом.
— Почему? Кран капает.
— Ну… вы в гостях.
— Гость тоже может починить кран, — сказал Пётр и вытер руки полотенцем.
Они пили чай долго. Потом он ушёл, потому что ему надо было ещё в одно место. На пороге остановился.
— Можно я в следующий раз привезу картошку? У меня хорошая, рассыпчатая. Своя.
— Привозите, — сказала Надежда.
Он привёз картошку. И капусту. И банку варенья из чёрной смородины. Надежда готовила, они ели вместе, разговаривали. Он рассказывал про деревню, она рассказывала про детский сад. Иногда молчали. Молчать с ним было так же легко, как разговаривать.
Однажды она поехала к нему.
Деревня была небольшая, тихая. Дом у него был крепкий, хотя и старый. Мастерская стояла во дворе, там пахло маслом и металлом, стояли какие-то детали, инструменты были развешаны по стенам в идеальном порядке. Надежда смотрела и думала, что у таких людей всегда порядок там, где они работают. Это говорит о человеке больше, чем что угодно другое.
Они ходили на речку. Брели по берегу, Надежда сняла туфли и шла босиком по траве. Трава была мокрая от утренней росы, хотя уже стоял полдень. Пётр шёл рядом и молчал, только один раз сказал:
— Смотрите, цапля.
Надежда посмотрела. На камне у воды стояла цапля, серая, неподвижная, как будто её нарисовали.
— Красивая, — сказала Надежда.
— Каждое лето прилетает. Я уже привык.
— К хорошему привыкаешь быстро.
Пётр посмотрел на неё.
— Да, — согласился он.
Потом, когда они возвращались к дому, он взял её под руку. Просто так, не церемонно. Она не убрала руку.
В этот же вечер он сказал:
— Надежда, вы мне нравитесь.
Она остановилась у калитки. Посмотрела на него.
— Я поняла, — сказала она.
— И?
Она подумала. Честно, не торопясь.
— И я не против, — сказала она наконец.
Пётр кивнул. Серьёзно, как будто они договорились о чём-то важном. Может, так и было.
Он начал приезжать чаще. Привозил продукты, чинил всё, что надо было починить в хрущёвке, а там было что починить, пятый этаж, дому сорок лет, всегда что-то скрипит или течёт. Привёз новую лампочку в ванную, потому что заметил, что старая мигает. Привёз занавески, сказал, что купил случайно, подумал, что подойдут. Занавески были простые, белые с мелким цветочком, и они подошли идеально.
Надежда спросила раз:
— Пётр, вам не надоедает ездить? Это три часа в одну сторону.
— Нет, — сказал он коротко.
— Я просто спрашиваю.
— Я понял. Нет, не надоедает.
Однажды он привёз ей кофту. Тёплую, бордовую, из магазина в районном центре. Сказал, что видел и подумал, что её цвет.
— Откуда вы знаете, какой мой цвет?
— Не знаю. Показалось.
Кофта была в самый раз. Надежда надела её и подумала, что кто-то думал о ней, выбирая эту вещь. Шёл мимо магазина, увидел, подумал. Это было что-то такое, чего у неё не было пятнадцать лет.
На работе заметила Люся, коллега, с которой они дружили давно:
— Надь, ты помолодела что ли?
— Ты уже не первая спрашиваешь.
— Ну так похудела? Или что?
— Ничего особенного.
Люся посмотрела на неё прищурившись:
— Роман?
— Люсь, ну что ты сразу.
— Я же вижу. Глаза другие. Ты раньше всегда вот так ходила, — Люся сжала плечи, опустила голову. — А сейчас прямо. Я рада за тебя.
— Не загадывай, — сказала Надежда.
— Не буду. Но рада.
Она сама чувствовала что-то, что трудно было назвать точным словом. Не бабочки в животе, не восторг, не то, что принято называть влюблённостью по книжкам. Что-то тише и надёжнее. Как будто земля под ногами стала чуть тверже. Как будто утром есть смысл вставать не только ради детей в детском саду, но и ради чего-то своего.
Поиск счастья в зрелом возрасте устроен иначе, чем в молодости. В молодости хочется яркого, громкого, чтобы захватывало дыхание. В пятьдесят два понимаешь, что дыхание лучше не захватывать, оно нужно. Хочется другого. Чтобы кто-то починил кран. Чтобы принёс укроп с огорода. Чтобы сказал спокойно и без украшений, что ты ему нравишься.
Летом они ездили на дачу к Надежде. Пётр выкорчевал старый пень, который торчал посреди грядок лет, наверное, двадцать. Надежда смотрела, как он работает, и думала, что он крепкий. Не в смысле мышц, хотя и в смысле мышц тоже. Крепкий внутри. На него можно опереться и не бояться, что качнётся.
— Пётр, — сказала она.
— Что?
— Ничего. Просто позвала.
Он оглянулся, посмотрел на неё, кивнул и снова взялся за лопату. Она улыбнулась.
Осенью, в сентябре, они расписались.
Не было никакой свадьбы. Никакого банкетного зала, никаких платьев с люрексом, никаких тостов. Они пришли в ЗАГС вдвоём, Надежда была в том самом пудровом платье, Пётр надел тот самый тёмный пиджак. Расписались. Вышли на улицу. Пётр сказал:
— Есть место хорошее, пирог с капустой делают.
— Пошли, — согласилась Надежда.
Ели пирог с капустой в маленьком кафе «Уют» на боковой улице. Пили чай. Разговаривали. Потом шли по городу, и Пётр держал её под руку.
Антоша позвонил вечером, когда узнал. Голос был напряжённый, и Надежда слышала в нём то, что читается между слов: сыновья всегда немного ревнуют, когда матери наконец становится хорошо без них.
— Мам, ты уверена?
— Я уверена, Антош.
— Ты его плохо знаешь.
— Я его знаю достаточно.
Пауза.
— Ладно. Познакомите меня?
— Обязательно.
Пётр перевёз вещи. Немного вещей, у него не было много. Инструменты, несколько книг про механику, тёплый свитер, резиновые сапоги для дачи. В городе устроился в автосервис, не сразу, поспрашивал, походил, но нашёл место. Хозяин посмотрел на его руки и сказал: «Завтра выходите». Пётр потом рассказывал это Надежде и посмеивался.
Жизнь в хрущёвке стала другой. Не потому что что-то изменилось снаружи. Квартира была та же самая: маленькая кухня, узкий коридор, окно в кроне тополя. Но теперь по утрам кто-то варил кофе, пока она ещё лежала, и запах кофе шёл из кухни. Теперь по вечерам был ещё один голос в тишине. Теперь, когда что-то ломалось, не надо было записывать в голове: «Надо вызвать, надо не забыть, надо найти телефон». Это уходило само собой.
Пётр называл её «моя женщина». Не торжественно, не с нажимом. Просто говорил: «Моя женщина сказала, что будет борщ», или «Моя женщина сегодня устала», или «Моя женщина любит чай с чабрецом, поэтому купил». Надежда каждый раз слышала это и чувствовала что-то простое и чистое. Не восторг. Просто тепло.
Зинаида объявилась в ноябре. Надежда встретила её случайно, у продуктового на Садовой. Зинаида была без люрекса, в обычном пуховике, уставшая. Рядом не было никого.
— О, Надька, — сказала Зинаида. Голос был бодрый, но глаза нет.
— Зин, привет.
— Слышала, ты замуж вышла? За того, из деревни?
— Да.
Зинаида чуть прищурилась. Видно было, что она собирается что-то сказать такое, что немного опускает. Это у неё получалось хорошо, всегда получалось.
— Ну и как, не пахнет трактором?
Надежда посмотрела на неё. Спокойно, без злобы. Просто посмотрела.
— Пахнет машинным маслом иногда. Мне нравится.
Зинаида моргнула.
— Понятно, — сказала она и тема как-то сама собой закрылась.
Они постояли ещё минуту, поговорили ни о чём, о Катеньке, о том, что зима ранняя в этом году. Потом разошлись.
Надежда шла домой и думала о том, что несколько месяцев назад ей было бы неловко от этого разговора. А сейчас просто нет. Просто поговорила и пошла.
Потом она узнала краем уха от родственников, что у Зинаиды кредиты. Что её нынешний муж недоволен, и там что-то не ладится. Надежда услышала это и не обрадовалась. Просто кивнула и подумала о своём.
Люди получают то, что строят. Иногда долго, иногда быстро. Зинаида строила что-то яркое и громкое, с блёстками и первыми рядами. Что из этого получилось, Надежда не знала точно. Может, ещё наладится. Может, нет. Это была не её история.
Зима пришла в декабре плотно. Снег лёг хорошо, белый и настоящий. Надежда любила снег. В детском саду дети сразу становились другими, когда первый снег, носились по двору, падали, смеялись. Это было каждый год, и каждый год она смотрела на это и думала, что хорошо.
Однажды вечером Пётр принёс с работы мандарины. Просто так. Сказал, что у коллеги были, тот угостил, и он взял для неё. Пахли они хорошо, как пахнут мандарины в декабре, то есть как что-то обязательное и нужное.
— Пётр, — сказала Надежда.
Они сидели на кухне. Она с чаем с чабрецом, он с кофе. На подоконнике горела маленькая лампа, за окном шёл снег.
— Что?
— Я иногда думаю о той свадьбе.
— О Катенькиной?
— Да. О том, как Зинаида меня пересадила.
Пётр поставил кружку на стол.
— И?
— И я думаю… — Надежда помолчала, подбирая слова. — Я, наверное, должна быть ей благодарна. Если бы она меня не прогнала к восьмому столику, я бы не оказалась рядом с тобой. Сидела бы в первом ряду и ела бы закуски, и ничего бы не было.
Пётр посмотрел на неё. Потом встал, обошёл стол и сел рядом. Обнял её за плечи, и она почувствовала тепло его руки.
— С задних рядов обзор лучше, — сказал он. — Там нет софитов, слепящих глаза, а есть только те, кто не рвётся на сцену, а хочет спокойно смотреть на жизнь.
Надежда молчала. Смотрела на снег за окном. Маленькая кухня, узкий подоконник, лампа, мандарины. Чай с чабрецом остывал в кружке.
Она подумала о том, что ей пятьдесят два года и она воспитательница в детском саду. Что живёт в хрущёвке на пятом этаже. Что в молодости мечтала о другом, конечно. Как все мечтают. Что жизнь складывалась не так, как хотелось. Что было одиноко. Что бывало трудно.
И что вот сейчас, на этой маленькой кухне, с этим мужчиной с натруженными руками, она чувствовала себя так, как, может быть, не чувствовала себя никогда. Не потому что всё идеально. А потому что рядом.
Она повернулась к Петру.
— А ты думаешь, у тебя здесь получится? В городе, в сервисе?
Пётр помолчал секунду. Не потому что не знал ответа, а потому что думал честно.
— Не знаю пока. Посмотрим.
— Если что-то не так пойдёт, скажешь?
— Скажу, — ответил он. — Ты же моя женщина.
За окном всё шёл снег. Фонарь во дворе больше не мигал, Пётр починил его ещё в октябре, поговорил с кем надо в управляющей компании и починил. Горел ровно, освещал двор белым светом.
— Чай допьёшь? — спросил Пётр.
— Допью, — сказала Надежда.
