— Надь, ты представляешь, я уже пирожки испекла. С капустой и с яблоками. Дима же любит с яблоками, помнишь, как он у меня в прошлый раз три штуки съел и ещё просил?
— Галь, да ты прямо как на праздник собралась. Чемодан-то большой взяла?
— Средний. Куда мне большой, я же не на зимовку. Купальник, два платья, кофточка на вечер. Светка написала, что там тепло будет, градусов двадцать семь. Море же, Надь. Я последний раз на море была, когда Светке лет пять было. Мы с Колей ездили в Анапу, помнишь?
— Помню, ты ещё загорела так, что я тебя не узнала.
— Вот и сейчас хочу. Хоть немного. Я же деньги отдала, за жильё и бензин сразу. Игорь сказал, что поедут на машине, так дешевле. Ну и я внесла свою долю, как договаривались.
Они стояли во дворе, Галина Петровна и Надежда, две женщины, которых жизнь уже немного потрепала, но не согнула. Надежда курточку застегнула, хотя утро было и не холодное, просто привычка. Галина держала в руках целлофановый пакет с пирожками, тёплыми ещё, пахнущими домашним тестом и немного корицей от яблок.
— Хорошо тебе, Галь. И море, и внук рядом. Я бы тоже так.
— Ну, свои заведи, — сказала Галина и засмеялась. Надежда тоже засмеялась. Они обе знали, что это старая шутка между ними, давняя, ещё с тех пор, когда дети у обеих были маленькими.
Галина Петровна пятьдесят четыре года прожила так, как живут многие: работа в больнице, медсестра, смены, ноги гудят к вечеру. Хрущёвка в три комнаты, теперь одна занимает, после того как Света замуж вышла. Тихо стало, почти слишком тихо. Но к тому лету она привыкла. Выработала себе ритм: утро с чаем, потом рынок или магазин, потом что-нибудь по хозяйству. По выходным Надежда заходила или она к Надежде. Жизнь была небогатая, но своя.
И тут это море. Позвонила Светлана в мае, сказала: мама, мы решили съездить в конце июня, поедем на машине, Игорь договорился с его родителями, они тоже едут. Галина тогда замолчала на секунду, потому что слова «его родители» всегда немного меняли что-то в воздухе. Николай Иванович, свёкор, был человек грубоватый. Не злой, наверное, но слова выбирал как попало, не глядя. Валентина Сергеевна, свекровь, была другая, не грубая, но какая-то отдельная, будто всегда смотрела сквозь Галину, не замечая. Но ладно. Ради Димы можно потерпеть. Ради моря. Ради того, чтобы побыть рядом со Светой.
— Мама, ты внесёшь свою долю? За жильё и бензин. Игорь сказал, если скидываться, то по-честному, на всех.
— Конечно, Светочка. Сколько надо?
Галина внесла. Деньги были отложены на разное, но море казалось важнее. И пирожки испекла с вечера. И чемодан собрала с ночи, аккуратно, складывая всё по стопочкам.
Вот они стоят во дворе с Надеждой, утро, половина девятого. Договорились, что в десять выезжают. Галина уже вынесла чемодан, поставила у подъезда. Пирожки в пакете. Солнце ещё не жаркое, но уже настоящее, летнее.
Со стороны дороги завернула машина. Большой серебристый внедорожник Игоря. За рулём Игорь, рядом Николай Иванович. Сзади Валентина Сергеевна, Света и Дима. Маленький Дима прилип носом к стеклу, увидел бабушку и заулыбался. Галина почувствовала, как что-то тёплое поднялось у неё под горлом.
Машина встала. Вышел Игорь, потом Николай Иванович. Тот сразу хлопнул дверью, прошёлся вдоль машины. Коренастый, с красным лицом, в клетчатой рубашке. Посмотрел на чемодан у подъезда, потом на Галину. Не поздоровался.
— Значит, так, — сказал он. — Места в машине нет.
Галина не сразу поняла.
— Что?
— Мест нет. Нас уже семеро с вещами. Не влезем.
Надежда рядом замолчала. Галина посмотрела на Игоря. Тот отвёл взгляд, начал что-то смотреть на колесе. Потом вышла Валентина Сергеевна. Она вышла медленно, поправила сумочку, посмотрела на Галину с каким-то странным выражением, не злым, но спокойным так, как смотрят на незнакомых людей в очереди в поликлинике.
— Вы же понимаете, — сказала она. — Это семейная поездка. Своя семья. Посторонних брать некуда.
Галина стояла и смотрела на неё. «Посторонних». Слово упало, как камешек в воду, и круги пошли тихие, но долгие.
— Мама, — сказала Света. Она тоже вышла. Стояла чуть в стороне, смотрела в землю. На ней было лёгкое платье, уже летнее, и она теребила бретельку. — Мама, ну… мы же не знали, что так выйдет. Мы привезём тебе магнитик с моря.
Магнитик.
Пирожки в пакете были ещё тёплые. Галина это чувствовала через целлофан.
Николай Иванович уже садился обратно в машину. Валентина Сергеевна зашла с другой стороны. Игорь кивнул Свете, мол, идём. Дима в окне перестал улыбаться, видимо почувствовал что-то детским своим чутьём. Он смотрел на бабушку серьёзно.
— Дима, — сказала Галина тихо. Вряд ли он услышал через стекло.
Дверь хлопнула. Потом ещё одна. Светлана зашла последней. Не обернулась.
Машина уехала.
Галина стояла у подъезда. Чемодан стоял рядом. Пирожки в пакете.
Надежда молчала. Она вообще не знала, что говорить. Потом взяла Галину за руку и держала так, просто держала, и это было, пожалуй, самым правильным из всего, что можно было сделать.
— Пойдём ко мне, — сказала Надежда. — Чай поставлю.
— Нет. — Галина отняла руку. Спокойно, без обиды на Надежду. — Нет, я домой.
Она взяла чемодан и пошла обратно в подъезд.
В квартире было тихо. Она поставила чемодан у прихожей, пирожки на стол. Включила чайник. Смотрела в окно на двор, на то место, где стояла машина. Там ничего уже не было, только тень от акации.
Чайник закипел. Она налила кружку, положила пирожок на блюдечко. Откусила. Яблочный. Дима любит яблочные.
Сидела долго. Потом достала телефон и позвонила Надежде.
— Надь. Мне нужна путёвка в санаторий.
— Куда?
— Куда угодно. Желательно с лечением. Недорого. Ты же знаешь эти сайты, ты всегда смотришь.
— Галь… — Надежда помолчала. — Ты что, правда?
— Правда. Деньги у меня есть. Частично. Остальное на карте. Помоги найти что-нибудь.
Надежда пришла через полчаса с ноутбуком. Они сидели за столом, ели пирожки, просматривали предложения. Галина не плакала. Она чувствовала что-то странное, не злость, не обиду даже, а что-то такое тупое и ровное, как когда долго идёшь по прямой дороге и вдруг оказывается, что пришла не туда.
— Вот, — сказала Надежда. — Кисловодск. Санаторий «Нарзан». Горящая путёвка, на двенадцать дней. С лечением, питание включено. Смотри цену.
Галина посмотрела. Цена была такая, что можно было потянуть. Не без напряжения, но можно.
— Бронируй.
— Точно?
— Точно.
Надежда посмотрела на неё. Потом кивнула и начала заполнять форму.
— Когда выезд?
— Послезавтра. Ранний поезд.
— Галь, ты успеешь?
— Успею. Чемодан уже собран.
Она сказала это ровно, без горечи в голосе, и Надежда вдруг поняла, что именно это её немного пугает. Не слёзы, не крик, а вот эта ровность.
Через двое суток Галина Петровна ехала в поезде в Кисловодск. За окном менялись виды: сначала городские окраины, потом поля, потом холмы. Она смотрела в окно и пила чай из пластикового стакана с подстаканником. В купе ехала пожилая пара, молчаливая. Галина им не мешала, и они ей.
Санаторий «Нарзан» оказался не плохим и не хорошим, просто советской постройки, с длинными коридорами, запахом нарзана в холле и занавесками в горошек на окнах столовой. Но был парк. Вот это было хорошо: большой парк с соснами, с дорожками, с клумбами, где цвели петунии и бегония. Утром там пахло травой и немного мятой, если пройти около клумб у лечебного корпуса.
Первые два дня Галина просто лежала. Не спала, просто лежала на кровати в номере и смотрела в потолок. Потом шла на процедуры, потом в столовую, потом в парк. Ела там пломбир на деревянной скамейке и смотрела, как воробьи дерутся за крошку хлеба. Это было ни о чём, никакие мысли не помогали, и Галина перестала пытаться что-то придумать или осмыслить.
На четвёртый день она познакомилась с Алексеем Петровичем.
Он сидел на соседней скамейке в парке, читал что-то в бумажной книге. Не в телефоне, не в планшете, именно в книге. Это Галина заметила первым. Потом заметила, что он опрятный, пожилой, с седыми висками, в светлой рубашке. На вид лет шестьдесят с хвостиком. Он тоже заметил её, кивнул, как кивают незнакомым людям на скамейке в парке: вежливо и без лишнего.
Потом она встала уходить, уронила пакет с купленными открытками. Он поднялся, поднял пакет, протянул.
— Пожалуйста.
— Спасибо.
— Открытки домой посылаете?
— Нет. Просто купила. Не знаю даже зачем.
Он улыбнулся.
— Я тоже покупаю всегда. Потом лежат в ящике стола. Но покупаю.
Так и познакомились. Алексей Петрович оказался инженером из Тулы, вдовцом, в санатории уже второй раз, говорил, что хорошо тут с давлением и вообще нравится ходить по парку. Жена у него умерла три года назад. Об этом он сказал просто, без надрыва, как сказал бы о погоде. Дети взрослые, живут отдельно. Приезжают по праздникам.
— Вы одна сюда приехали? — спросил он на следующий день, когда они опять встретились у скамейки. Уже не случайно, пожалуй.
— Одна. Так получилось.
— Хорошо получилось?
Галина подумала.
— Наверное, да.
Они начали встречаться каждый день. Утром после завтрака шли в парк. Иногда молчали, просто шли рядом по дорожке с соснами, слушали птиц. Иногда говорили: о работе, о детях, о разном. Алексей Петрович рассказывал про Тулу, про то, как там сейчас. Галина рассказывала про больницу. Про смены, про пациентов, одного, другого, без имён конечно, просто случаи из жизни. Он слушал внимательно, не перебивал.
Однажды, на седьмой день, они купили мороженое, то самое пломбир в вафельных стаканчиках, и сели на скамейку у фонтана. Вода в фонтане шумела негромко, и это был хороший шум, успокаивающий.
— Вы не выглядите отдохнувшей, — сказал он вдруг.
— Я только начинаю, — ответила Галина. — Мне надо ещё несколько дней.
— Отдохнуть от чего?
Она помолчала. Потом сказала, коротко, без подробностей: что собиралась на море, что не взяли, что уехала сюда. Он слушал, не кивал и не качал головой, просто слушал.
— Понятно, — сказал он потом. — Бывает.
— Бывает, — согласилась Галина.
Больше они к этой теме не возвращались. Но что-то сдвинулось внутри после этого разговора. Как будто она сказала вслух и это перестало быть таким тяжёлым.
На девятый день позвонила Светлана.
Галина как раз шла из процедурного кабинета, кинезитерапия, руки немного гудели приятно после упражнений. Телефон завибрировал в кармане халата. Она посмотрела на экран. «Света». Постояла секунду в коридоре, с запахом нарзана и сосновым маслом, которым натирали на массаже, и взяла трубку.
— Мама, — сказал голос дочери. Галина сразу поняла, что та плачет. Не громко, но слышно, по голосу. — Мама, у нас тут всё плохо.
— Что случилось?
— Дима заболел. Температура третий день. Свекровь не хочет помогать, говорит, что это не её дело. Игорь… ну, в общем, он с отцом, они там гуляют, а я одна с Димой в номере сижу. Мама, приедь. Пожалуйста. Я билет куплю.
Галина стояла в коридоре санатория. Из-за двери кабинета доносился негромкий разговор: врач с кем-то, неторопливо. Через большое окно в конце коридора виднелись сосны в парке.
— Мама, ты слышишь?
— Слышу, Света.
— Ну приедь. Мне больше не к кому. Ты же всегда… ты же мама.
— Я мама, да, — сказала Галина. — Но ты помнишь, что ты мне сказала у подъезда?
— Мама…
— Ты сказала, что повезёшь мне магнитик. И ещё раньше вы сказали, что это семейная поездка. Что посторонних брать некуда. Я посторонняя, Света. Посторонние не приезжают.
— Мама, это не я сказала, это Валентина Сергеевна.
— А ты стояла рядом и смотрела в землю.
Молчание. Долгое.
— Дима болеет, мама. Он маленький.
Галина почувствовала, как что-то сжалось в груди. Конечно сжалось. Дима маленький, ей три года, тьфу ты, три года, внуку три года, и он болеет, и она не рядом. Это не было легко. Это совсем не было легко.
— Позвони в скорую, — сказала она. — Или в местную поликлинику. Там должны быть дежурные врачи. Температуру сбивай, я скажу чем, запиши. Пои его чаще, маленькими глотками. Ты справишься.
— Мама!
— Света, я отдыхаю. Первый раз за много лет. Я не приеду.
— Ты изменилась, — сказала Светлана. В голосе появилось что-то другое, не слёзы уже, а обида, настоящая, горячая. — Раньше ты никогда бы так не сделала.
— Раньше много чего было по-другому.
— Мама…
— Я перезвоню вечером. Напиши, какая температура.
Она нажала «отбой» и ещё немного постояла в коридоре. Потом пошла к себе в номер, умылась холодной водой, посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина пятидесяти четырёх лет с мокрым лицом и прямым взглядом. Не гордость в этом взгляде была и не злость. Просто что-то твёрдое, давно забытое.
Вечером она написала Светлане: «Дай знать, как Дима. Температуру сбивай ибупрофеном, по весу. Обнимаю его.» Дочь не ответила в этот день. И на следующий.
На одиннадцатый день Алексей Петрович принёс ей персики с рынка. Просто так, без повода, завёрнутые в газету. Три персика, зрелых, с розовым боком.
— Вы любите?
— Люблю. — Галина взяла. — Зачем вы?
— Просто увидел и подумал, что понравятся.
Они сидели на балконе её номера, пили чай. Вечер был тёплый, внизу в парке ходили люди, слышались разговоры. Галина ела персик и думала, что вот так оно иногда и бывает: человек приходит не с чем-то большим, а просто с персиками. И это больше, чем много большого.
— У вас хорошие дети? — спросил Алексей Петрович.
— Дочь. Одна. — Галина поставила кружку. — Дочь не плохая. Просто она выбрала другую семью, когда вышла замуж. Это нормально. Я просто не сразу поняла.
— Это больно, когда понимаешь.
— Было больно. Теперь меньше.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Меньше, потому что привыкли?
— Нет. Меньше, потому что стало важнее что-то другое.
Он кивнул и не стал спрашивать что именно. Это тоже было хорошо в нём. Он не лез с вопросами туда, куда не звали.
В последний день путёвки они долго гуляли по парку. Дошли до дальней аллеи, где было тихо и пахло хвоей. Алексей Петрович взял её за руку, осторожно, как берут, когда не уверены, можно ли. Галина руки не убрала.
— Я могу приехать в гости, — сказал он. — Если вы не против. Тула близко, в общем.
— Приезжайте, — сказала Галина. — Я испеку пирожки.
— Вы умеете печь пирожки?
— Умею. С капустой и с яблоками.
— Я люблю с яблоками.
Она засмеялась. Первый раз за эти двенадцать дней засмеялась так, по-настоящему, с удовольствием.
Домой она вернулась в пятницу, ближе к вечеру. Поезд пришёл по расписанию, Галина взяла такси от вокзала, в метро не хотелось тащить чемодан. В хрущёвке было тихо, немного душновато от закрытых окон. Она сразу открыла форточку на кухне, поставила чайник. Разобрала чемодан. Повесила платья, убрала купальник. На дне чемодана нашла открытку с видом Кисловодска, которую так и не отправила никому. Поставила её на подоконник.
Позвонила Надежде.
— Галь, вернулась? Ну как?
— Хорошо, Надь. Хорошо съездила.
— Правда?
— Правда. Приходи завтра, расскажу.
— А загорела?
— Немного. Парк там хороший, ходила много.
В субботу утром позвонила Светлана.
— Мама, ты дома?
— Дома.
— Мы тоже вернулись вчера. Мама, ты можешь взять Диму? Мне надо… нам с Игорем надо разобраться с делами, ну там, с дачей, разные вопросы накопились.
Галина молчала секунду.
— Когда?
— Ну, сегодня. Часа через два привезём.
— Нет, Света.
— Что нет?
— Сегодня не могу. У меня билеты в театр на вечер. И встреча с Надеждой до театра.
Молчание на том конце. Потом:
— Мама, ты серьёзно? Это важно.
— Я знаю, что для тебя это важно. И для меня мой вечер тоже важен. В следующий раз договоримся заранее.
— Ты изменилась, — сказала Светлана. Точно так же, как говорила это с моря. — Ты раньше никогда так не делала.
— Я вспомнила, что я тоже человек, — сказала Галина.
Светлана помолчала. Потом сказала тихо:
— Хорошо. Я позвоню потом.
— Позвони. Как Дима?
— Выздоровел.
— Хорошо. Передай ему привет.
Она положила трубку. Посмотрела на открытку с Кисловодском на подоконнике. Поставила чайник ещё раз, вода уже остыла.
Театр был хороший. Они с Надеждой взяли билеты в партер, сидели рядом, смотрели спектакль, и Надежда всё время шёпотом комментировала актрисе причёску, а Галина её шикала и они обе давились смехом. После театра пошли пить кофе в кафе неподалёку, просидели часа полтора. Надежда расспрашивала про санаторий, Галина рассказывала. Про парк, про нарзан, про процедуры.
— А больше ничего не было? — спросила Надежда хитро.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, там люди разные отдыхают.
— Надь, я там лечилась.
— Одно другому не мешает.
Галина допила кофе.
— Познакомилась с одним человеком. Инженер из Тулы. Вдовец. Алексей Петрович. Нормальный человек, хороший.
Надежда смотрела на неё с таким лицом, что Галина засмеялась.
— Не надо так смотреть.
— Как я смотрю?
— Как будто я тебе про свадьбу объявила.
— Ну, может, объявишь ещё, — сказала Надежда и тоже засмеялась. — Хоть какая-то новость хорошая.
— Не знаю, что будет. Он сказал, что может приехать.
— Приедет?
— Не знаю. Посмотрим.
Прошло три недели. Светлана позвонила ещё раз, уже по делу, спокойно: мама, можешь взять Диму в среду? Галина сверилась с рабочим расписанием, сказала, что в среду может. В среду внук пришёл, весёлый, уже здоровый, с новой игрушечной машинкой. Они с бабушкой лепили пельмени из пластилина, смотрели мультики, гуляли во дворе. Вечером Светлана забрала его, поблагодарила. Они попрощались нормально, без лишних слов.
Галина вымыла чашки после чаю, убрала стол. Посмотрела на открытку с Кисловодском. Потом взяла телефон и написала Алексею Петровичу: «Добрый вечер. Как вы?»
Он ответил через несколько минут: «Добрый вечер, Галина Петровна. Всё хорошо. Думал о вас сегодня. Как насчёт следующих выходных?»
Она подумала. Написала: «Приезжайте».
В пятницу она пошла на рынок. Купила капусту, яблоки, масло, дрожжи. Дома замесила тесто, дала постоять, поставила начинки. Кухня наполнилась запахом, тем самым, густым и домашним, с корицей от яблок и чуть кислым от капусты. Она стояла у плиты и лепила пирожки, один за другим, аккуратно защипывая края, как учила её мать, как она когда-то учила Свету. Рука помнит.
В субботу утром позвонил Алексей Петрович.
— Галина Петровна, я уже на вокзале. Скажите адрес.
— Записывайте.
Она сказала адрес. Потом посмотрела на стол: скатерть постелена, чайник включён, пирожки на большом блюде. Много пирожков. Больше, чем на одного человека. Но это ничего.
В дверь позвонили примерно через час.
Она открыла. Алексей Петрович стоял в дверях в светлой рубашке, с букетом. Гладиолусы, белые с розовым, высокие, нарядные.
— Это вам, — сказал он. — Не знал, какие любите. Решил, что гладиолусы будут уместны.
Галина взяла букет. Цветы были тяжёлые, хорошие.
— Уместны, — сказала она. — Проходите.
Он вошёл, огляделся. Небольшая прихожая, полочка с обувью, зеркало, на котором ещё Света в детстве нарисовала что-то синим фломастером и след так и остался, сколько ни тёрли. Из кухни тянуло пирожками.
— Хорошо пахнет, — сказал он.
— Пирожки. Проходите в кухню, я поставлю цветы.
Она нашла вазу, набрала воды, поставила гладиолусы. Поставила на подоконник. Рядом с открыткой из Кисловодска.
Они сели за стол. Она налила чай, он взял пирожок, откусил. Помолчал секунду.
— Хорошо, — сказал он просто.
— С яблоками которые?
— Да. Вы же сказали, что с яблоками лучше всего.
— Так и есть.
За окном было обычное городское утро: гудела машина где-то внизу, слышались голоса во дворе, ворона на проводе что-то своё говорила. Солнце падало на скатерть и на гладиолусы, и на открытку из Кисловодска.
Галина Петровна держала кружку двумя руками, как привыкла, смотрела на гладиолусы. Думала о том, что несколько недель назад стояла у этого же подъезда с чемоданом и тёплыми пирожками, и ждала, что её возьмут. Из милости, в общем-то. Место в машине. Магнитик с моря.
Она не думала об этом с горечью. Просто вспомнила, как вспоминают что-то давнее, что уже не болит.
— Галина Петровна, — сказал Алексей Петрович. Он смотрел на неё с лёгкой улыбкой. — Вы о чём задумались?
Она посмотрела на него. Потом на гладиолусы.
— Так. Ни о чём особенном.
— Хорошо, что ни о чём, — сказал он. — Значит, хорошо сидим.
— Хорошо, — согласилась она. — Ещё пирожок берите.
Он взял. За окном ворона наконец улетела. Двор затих. На скатерти лежало пятно солнца, тёплое, размытое. Чай в кружках дымился. Гладиолусы стояли в вазе прямо и нарядно.
Галина Петровна подлила ему чаю.
Жизненные истории часто выглядят именно так: не как конец и не как начало, а просто как обычный субботний день, когда пирожки ещё тёплые, в вазе хорошие цветы и напротив сидит человек, который взял тебя не из милости, а потому что захотел прийти. И это, оказывается, совсем другой вес.
— Вы в следующий раз тоже приедете? — спросила она вдруг. Не потому что волновалась, а просто потому что хотела спросить.
Он посмотрел на неё.
— Вы позовёте?
Галина Петровна помолчала секунду. Взяла пирожок с блюда. Откусила.
— Позову, — сказала она.
