Когда Виталий вернулся с рыбалки, я еще не знала, что вскоре положу на стол бумажку, от которой побледнеет даже свекровь.
Мы прожили вместе долго. Сын Ромка перешел в десятый класс, обои в коридоре переклеивали трижды, а холодильник гудел по ночам так, что я привыкла засыпать под этот звук. Виталий за эти годы раздался, грузный, обмякший, с тонкими светлыми волосами, которые он зачесывал набок, прикрывая залысину.
Ходил дома в обтягивающей водолазке, которая ему давно не шла, но он себя не видел, а я перестала замечать.
Впрочем, мы друг друга перестали замечать – вот что страшно…
***
У Виталия был отпуск, и он уехал с друзьями на рыбалку. Как он выразился, в глухое место, где нет связи. На озера.
Вернулся он на пятый день и довольный как слон. На вопрос, как отдохнул, муж засмеялся, громко, напоказ и начал рассказывать про озера – какие-то камыши, какая-то лодка, кто-то ловил щуку. Подробностей было много, но все какие-то мутные.
Так бывает, когда человек пересказывает фильм, который, в свою очередь, рассказали ему.
– Покажи фотографии, – попросила я.
– Телефон разбился, – буркнул он и сжал челюсть.
Я заметила это движение, короткое, быстрое, он всегда так делал, когда говорил неправду. Раньше это было из-за мелочей: «Нет, я не ел последний кусок торта», «Нет, я не забыл оплатить парковку».
А тут челюсть сжалась на слове «разбился», и я поймала себя на том, что считаю, сколько раз за вечер он сделает это движение.
Но я промолчала. Подумала: «Может, и правда разбился. Может, я устала и придираюсь».
Вечером я разбирала его вещи для стирки – рубашку, футболку, носки. К рубашке прилип длинный каштановый волос. Не мой. У меня светлые волосы. Я подержала этот волос между пальцами, потом нажала «Старт» на стиральной машине.
Конечно, подумала, в электричке мало ли кто рядом сидел. Конечно, объяснила себе сама. Мы ведь всегда умеем объяснить то, что объяснять не хочется.
– Я неглупая, Виталя, – заметила я за завтраком на следующий день.
Он посмотрел удивленно, пожал плечами и намазал хлеб маслом.
– Ты чего, Вась? Обиделась, что я уехал? Ну прости. В следующий раз вместе поедем.
Я промолчала. Убрала со стола, вымыла тарелки, протерла подставку для ножей, руки сами делали то, что привыкли, а голова была занята другим.
Прошло чуть больше месяца. И однажды за ужином муж сообщил мне, что записался к урологу.
Сказал, что надо ему. Ну, надо так надо.
***
К Алене я пошла просто поговорить. Алене можно было говорить все, потому что она не судила. Она работала в турагентстве за компьютером, оформляла документы и проверяла брони.
Я рассказала ей про рыбалку, про волос, про телефон. Алена слушала, морщила лоб все сильнее, вертела в пальцах ручку, а потом положила ее:
– Вась, я не хотела лезть… Но твой Виталя приходил к нам. Незадолго до того, как начал собирать удочки. Оформил путевку в Карелию на двоих.
Она замолчала и стала рассматривать свои ногти, коротко стриженные, без лака.
– С кем? – просипела я.
– Не знаю.
Я кивнула. Почему-то самым отчетливым ощущением было не горе и не злость, а что-то похожее на спокойствие. Как будто мне наконец назвали то, что я и так знала, но боялась произнести вслух.
Я вернулась домой, а там – свекровь. Антонина Сергеевна, мать Виталия, женщина удивительная, стройная, подтянутая, с густой седоватой косой через плечо. Она в молодости была красоткой, да и до сих пор ею оставалась. Привезла банки – огурцы, помидоры, компот. Расставляла их на кухне, приговаривая, что Виталий любит огурчики, а Ромке нужны витамины.
Я не собиралась говорить при ней. Но Антонина посмотрела на меня тем взглядом, каким смотрят на ребенка, который капризничает без повода, и проговорила:
– Что-то у тебя лицо кислое. Опять с Виталиком поругались?
– Он мне врет, – вздохнула я.
Антонина сняла банку с полки, постояла так и вернула обратно. Потом вздохнула, совсем как я:
– Ну, Василиса… Мужчины так устроены. Ты же умная девочка. Потерпи, сохрани семью. Ради Ромки хотя бы.
Ради Ромки. Конечно. Мы всегда терпим ради кого-то, только не ради себя…
Я посмотрела на нее, на эту косу, на эти руки, которые расставляли банки, и вымолвила:
– Антонина Сергеевна, в следующий раз, когда будете учить меня терпению, вспомните, как сами прожили без мужа. Вы же не терпели. Вы ушли.
Она отвернулась к окну, промолчала. Я попала в точку, свекровь сама развелась, когда Виталию было столько же, сколько сейчас Ромке. Но свою историю она давно переписала, в ее версии это муж ушел, а она – пострадавшая сторона.
Вечером, когда свекровь уехала, я осталась одна. По телевизору шла какая-то передача, женщина рассказывала, как терпела измены мужа, как «сохраняла семью». Ведущая спросила: «Ради чего?»
Женщина на экране замолчала и стала поправлять воротник блузки, мелко, нервно. Ответа не было.
Я смотрела на экран, и мне показалось, что это меня спрашивают, прямо сейчас, голосом той ведущей. Ради чего?
Я не нашла ответа. Выключила телевизор, убрала посуду. А чуть позже в кармане мужниной куртки нащупала бумажку. Аптечный чек. Смятый, мелко напечатанный. Я развернула, поднесла к свету, но название препарата не разобрала, шрифт мелкий, бумага затертая.
Сложила обратно и убрала в карман кофты. Потом.
***
«Потом» наступило через три дня, когда Антонина снова приехала – на этот раз с тортом. Ромка ушел к другу делать проект по физике, и мы остались втроем. Виталий был в настроении, шутил. Антонина улыбалась, говорила про лето:
– Может, на дачу все вместе? Ромке полезно, воздух, ягоды…
А я незадолго до этого все-таки снова достала тот аптечный чек и через лупу разобрала название по буквам. Поискала в интернете, прочитала описание. И села на край кровати.
Название того препарата я произносить не стану, кому надо, тот поймет. С его помощью лечат то, что привозят отнюдь не с рыбалки…
Чек этот сейчас лежал у меня в кармане.
Виталий отрезал себе кусок торта и посмотрел на меня привычным своим покровительственным взглядом, каким смотрят на обслугу:
– Ну что ты молчишь?
Антонина кивнула, подхватила:
– Правда, чего ты такая смурная? Радуйся, семья вместе.
Они сидели рядом, мать и сын, одинаковые в этот момент, оба уверенные, что знают, как мне жить. Он – с тортом на тарелке. Она же с улыбкой, за которой стояло: потерпи, потерпи, потерпи.
Я достала чек и положила его на стол.
– Вот, Виталя, – начала я. – Хочешь, я вслух прочитаю, что это за препарат? Или ты расскажешь маме сам, где ты был вместо рыбалки и с кем ездил в Карелию?
Антонина посмотрела на сына. Виталий сжал челюсть. Но на этот раз прятать ему было нечего, аптечный чек лежал на столе.
– Вась, ты чего… – начал он.
– Телефон, значит, разбился, – продолжила я за него. – А бронь в Карелию на двоих как-то оформилась сама. И эта болезнь сама прилетела. С озер. С камышами и щукой.
Антонина потянулась к чеку, прочитала, потом, как и я намедни, посмотрела в интернете в телефоне и медленно опустила бумажку на стол. Вот так-то. Одно дело «мужчины так устроены», другое – когда черным по белому, аптечным шрифтом, с печатью и датой.
– Виталя… – только и ахнула она.
Он молчал. За окном темнело, на кухне было тихо, разве только гудел холодильник, под который я засыпала все эти годы.
***
К осени я переехала к маме. Заявление на развод подала сама. Я не кричала, не била посуду, не устраивала сцен, просто устала от вранья настолько, что даже злиться не хватало сил.
Алена звонила каждый вечер, говорила:
– Ты сильная, Васька.
Я не сильная. У меня просто терпение кончилось. Виталий живет у матери, та женщина его бросила.
Я не простила его. И сохранять семью не посчитала нужным.
Или надо было дать мужу еще один шанс?
