Фаина с такой силой драила полы, будто они были в чем-то виноваты перед ней.
Она наваливалась на швабру всем телом, грузная, тяжелая, и терла линолеум с таким остервенением, что первоклашки шарахались к стенам. Ведро грохало по коридору школы номер двадцать девять, хлорка разъедала воздух, и казалось, что Фаина не моет полы, а наказывает их за что-то.
Ее в школе не любил никто. Ни дети, потому что она орала «подвинься!» и могла шлепнуть тряпкой по ногам, если не ушел вовремя. Ни учителя, потому что Фаина не здоровалась первой, смотрела сквозь и на педсоветы являлась только за зарплатой.
Ни сама Фаина, кажется, не любила себя. Во всяком случае, ни разу не было замечено, чтобы она улыбнулась или пошутила.
Или хотя бы подарила кому-нибудь доброе слово.
Редкие тонкие волосы, остриженные в короткий боб, открывали лоб с глубокой складкой между бровей. Губы у нее были тонкие, сжатые, будто на замке. Руки покраснели и распухли от воды и хлорки, ногти обрезаны коротко, по-мужски. На ногах – стоптанные тапки. Когда Фаина шла по коридору, тапки шаркали так тоскливо, что даже завуч Людмила Ивановна, женщина бесстрашная, старалась не попадаться ей навстречу.
В Заднепровье, где стояла школа, народ вообще был «не сахарный». Район промышленный, пятиэтажки серые, дворы продувные, а люди – под стать. Но даже на этом фоне Фаина выделялась какой-то особенной неприветливостью, будто ей задолжал весь мир, а она молча предъявляла счет каждому, кто проходил по мытому полу.
Вот в этой школе в начале сентября Фаина и заметила мальчишку.
Он сидел в столовой, мелкий, в мятой рубашке и стоптанных кроссовках. Русые волосы с длинноватой челкой, которую он то и дело смахивал со лба нетерпеливым движением. Ел торопливо, наклонившись к тарелке, почти не поднимая головы. А когда доел, быстро оглянулся и сунул два куска хлеба в карман куртки, висевшей на спинке стула.
В этот момент у дальнего окна Фаина вытирала подоконник. Уборщица видела все – и как оглянулся, и как сунул, и как прижал карман ладонью. Мальчишка прикусывал нижнюю губу и косился по сторонам.
Фаина отвернулась.
Тряпка прошлась по подоконнику – раз, два. Ведро звякнуло. И все. Никому ничего не сказала, никуда не пошла, ни на кого не посмотрела. Будто не видела.
Что ей за дело, в конце-то концов. Уборщица – не воспитатель. Своих проблем хватает.
***
Мальчишку звали Володька. Ему было двенадцать лет, учился он в шестом классе, сидел у окна за последней партой. Учился средне, не хулиганил, руку не тянул.
Мать его Римма работала проводницей на поезде Смоленск – Адлер. Рейс – два с половиной дня в одну сторону, потом сутки отсыпалась, потом обратно. Римму в школе знали плохо. На родительские собрания приходила через раз, а когда приходила – сидела в заднем ряду и молчала, как ее сын.
Но Фаине она была знакома, они жили в одном дворе.
Римма звонила сыну из рейса по вечерам, говорила коротко, деловито:
– Вовк, уроки сделал?
– Угу.
– Деду не забудь суп разогреть. И форточку закрой, дует.
– Угу.
– Ну все, послезавтра буду. Еще один рейс, Вовк, и все.
Она всегда так говорила – «еще один рейс, и все». Это «все» не наступало никогда.
Володька жил один. Не совсем, конечно, у него был дед, отец Риммы, но дед злоупотреблял, и об этом знали все, но говорить не говорили. Дед сидел в соседней комнате с телевизором и бутылкой, Володька – в своей, с учебниками и хлебом из школьной столовой. Два куска утром, два – в обед. На ужин хватало, если намазать маргарином или макать в сладкий чай.
Между прочим, хлеб из школьной столовой был не самый плохой, пшеничный, мягкий, в нарезке. Повариха Зоя Степановна, женщина широкая и добрая, пекла его не сама, конечно. Привозили с хлебозавода, но следила, чтобы не черствел.
Она вообще следила за многим: за кашей, за компотом, за тем, чтобы школьники вели себя прилично.
И за Володькой тоже следила, подливала ему суп погуще, клала порцию побольше. Володька не замечал. Он и не мог заметить, откуда ему знать, сколько кладут другим.
А вот Фаина заметила.
Не сразу, не в первый день, но к октябрю уже точно. Заметила, что мальчишка каждый раз прячет хлеб. Что куртка у него одна, и в ноябре она же, только с шарфом, намотанным до ушей. Что утром он приходит голодный, это было видно по тому, как набрасывается на завтрак, если успевает до звонка. Фаина все это видела, она приходила в школу на час раньше всех.
Зачем? Ну, она говорила, что убирать столовую. Столовую с утра надо протереть, стулья расставить, подоконники обмахнуть. Работы на двадцать минут, но Фаина приходила за час.
Людмила Ивановна, завуч, однажды поинтересовалась:
– А вы чего в семь-то приходите?
И получила в ответ такой взгляд, что больше не спрашивала.
Однажды в ноябре Володька шел из столовой. Карман оттопыривался. Он торопился, прижимая куртку локтем к боку, и на повороте налетел прямо на ведро. Ведро грохнуло, вода плеснула на линолеум, хлеб выпал из кармана и шлепнулся прямо в лужу.
Володька замер. Стоял, кусал губу и смотрел на два размокших куска у ног. Потом посмотрел на Фаину снизу вверх с испугом.
Фаина нагнулась, тяжело, с хрустом в коленях, подняла оба куска и стряхнула воду о халат. Молча сунула ему в руку, даже не посмотрев в глаза.
– Не бегай, – буркнула она и потащила ведро дальше.
Володька постоял еще секунду, потом быстро затолкал хлеб обратно в карман и ушел. Они не обменялись ни единым лишним словом. Не обменялись и потом, ни разу за весь учебный год.
Фаина тогда сказала «не бегай», а не «зачем ты берешь хлеб» и не «я скажу твоему классному руководителю». Она произнесла «не бегай», как говорят «не простудись» или «шапку надень», привычно, не задумываясь, как говорят своим.
Но Володька этого не понял. Ему было двенадцать, он кусал губу и думал только об одном: не заметила ли она, что хлеб ворованный. А хлеб был не ворованный. Он лежал в общей хлебнице, бери сколько хочешь. Но Володька этого не знал наверняка и прятал.
Торопливо, по-воровски, потому что когда тебе двенадцать, а ты голодный, любая «бесхозная» еда кажется чужой.
***
По утрам, когда Володька приходил в столовую к завтраку первым, до звонка, на его месте у окна лежал бутерброд. Хлеб, масло, сверху кусок колбасы или сыра, завернутый в салфетку. Иногда рядом было яблоко. В столовой в этот ранний час было пусто и гулко, пахло кашей и мокрой тряпкой, батареи щелкали, разогреваясь, и казалось, что этот бутерброд появился сам, из ниоткуда.
Володька первое время озирался, потом привык. Решил, что это повариха Зоя Степановна, добрая, громкая, с вечным половником в руке. Кто же еще. Он даже один раз буркнул ей «спасибо», глядя в сторону, и Зоя почему-то замешкалась, открыла рот, но только махнула рукой и пошла к кастрюлям.
Еще одна странность, которую никто не замечал: Фаина никогда не жаловалась на зарплату.
В учительской то и дело вздыхали, «опять задержка», «да разве на это проживешь», а Фаина молчала. А ведь уборщица получала меньше всех, и все это знали. Фаина ходила в одном и том же свитере третий год, тапки были стоптаны до дыр, а обедала она в столовой тарелкой супа и хлебом, как дети. Но не жаловалась. Ни разу.
И еще одна деталь, совсем незаметная. Однажды в январе Зоя выставляла на раздачу котлеты, а Фаина проходила мимо со шваброй. Остановилась и обронила:
– Положи ему еще одну.
– Кому? – уточнила Зоя, хотя обе знали кому.
Весной Римма вдруг уволилась с поездов. Перешла кассиром на вокзал, зарплата меньше, но зато дома каждый вечер. Володька оживился, порозовел, хлеб из столовой брать перестал. В апреле пришел в новых кроссовках. Фаина в тот день мыла пол в коридоре и видела эти кроссовки. Швабра замерла, потом пошла дальше.
Учебный год кончился. Потом начался следующий. Потом Володька перешел в другую школу, Римма переехала ближе к вокзалу, в Ленинский район. Фаина осталась.
Продолжала мыть полы, орать «подвинься!» и шаркать тапками по коридору. Ничего не изменилось и для школы, и для тех, кто проходил мимо.
***
Прошло восемнадцать лет.
Володька – теперь уже Владимир, электрик на заводе в Калуге – приехал в Смоленск продавать дедову квартиру. Дед ушел два года назад, Римма давно жила отдельно. Риелтор позвонил и сказал:
– Документы готовы, приезжайте, подпишете.
Он подписал утром, а потом пошел пешком через старый район. Мимо дворов, где когда-то гонял мяч, мимо школы.
Школа стояла на месте. Та же желтая штукатурка, те же окна, только козырек над входом перекрасили из синего в зеленый. Владимир остановился, сам не зная зачем. Постоял, сунув руки в карманы. Потом толкнул дверь.
В вестибюле пахло хлоркой. Этот запах ударил так, что он перестал дышать на секунду. Коридоры, ведро, шлепанье тапок, два куска хлеба в кармане и мокрый линолеум… Все вернулось разом, одним комком, и он прижал ладонь к стене, чтобы устоять на ногах.
В столовой гремели тарелки. Он заглянул и увидел Зою. Она постарела, конечно, раздалась, обвисла, волосы стали совсем белые, но он узнал ее сразу. Тот же половник в руке, тот же фартук, завязанный на два узла.
Зоя подняла глаза и не узнала его. Он представился, и понеслось:
– А помните?
– Да ты что?! Ну надо же…
Ну и все в таком духе.
Он сел на стул, и колени его уперлись в столешницу. Зоя налила чаю, поставила перед ним, как когда-то ставила тарелку с кашей. Поговорили про школу, про район, про то, что завуч Людмила Ивановна ушла на пенсию, а физрук женился в третий раз.
– А тетя Фая? – поинтересовался Владимир.
Зоя помолчала. Положила половник, вытерла руки и вздохнула:
– Нет Фаи. Три года уже. Удар прямо в школе, пол мыла и упала.
Владимир кивнул. Уборщица, немолодая… Бывает.
Он допил чай и уже хотел встать, когда Зоя вдруг проговорила тихо, будто самой себе:
– Она ведь за тебя платила.
– Что? – Владимир медленно опустился обратно на стул.
– Каждый месяц, – Зоя смотрела не на него, а в чашку. – Из зарплаты. Триста рублей. Чтобы тебе двойную порцию, чтобы завтрак. Бутерброд – это она приносила, а не я.
Владимир совсем потерялся. Пальцы сжали чашку, горячую, обжигающую.
– И к матери твоей она ходила, – продолжила Зоя – Три раза ходила. В первый раз Римма дверь не открыла. Во второй открыла, наорала. А в третий… В третий – промолчала и выслушала. И через месяц ушла с поездов.
– Зачем? – выдавил Владимир.
– Что зачем?
– Зачем она… Ей-то зачем?
Зоя посмотрела на него долгим, спокойным взглядом, каким смотрят на людей, которые не понимают очевидного.
– У нее самой отца не было, Володь. Мать на двух работах. Она знала, каково это – хлеб прятать.
***
Владимир вышел из школы и долго стоял у входа. Руки тряслись мелко, противно, и он сунул их в карманы. Прикусил нижнюю губу и вдруг снова вспомнил все. Бутерброд на столе каждое утро, завернутый в салфетку, с маслом и куском колбасы. Он думал – это повариха. А это была Фаина. Она приходила в семь утра…
Котлета, которую Зоя клала ему «просто так». Не просто так, а за триста рублей в месяц из зарплаты уборщицы, которой и так хватало только на суп и хлеб.
Мать, которая вдруг – вдруг! – бросила поезда и оказалась дома. Он думал – сама решила. А решила она после того, как немолодая грузная женщина со сжатыми губами и красными руками три раза приходила к ней и не ушла, пока ее не услышали.
Владимир стоял у школы, пахло хлоркой из открытого окна первого этажа, было тихо – урок, перемена кончилась, школьники сидели за партами. Где-то внутри здания по коридору шаркали тапки новой уборщицы, ведро грохотало так, что было слышно на улице.
Фаина мыла полы так, будто они были в чем-то виноваты. И подкармливала совершенно чужого ей мальчишку…
Владимир подумал, что надо бы что-то сделать для тети Фаи. Только что? «Навестить» ее? Ну, наверное… А может, еще что-нибудь…
