– Ох, я после выходных никак не очухаюсь, а ты, Леха, как автомат.
Алексей ничего не ответил Николаю, только улыбнулся, продолжая перекладывать блестящие готовые детали в ящик.
Весело пели станки, шумно работал вентилятор в оконной фрамуге. Работалось в цехе сегодня легко. И была у Лешки для этого своя причина. Даже когда вдруг загудел заводской гудок на обед, он удивился – за мечтами о хорошем быстро пролетело время.
Замолкал цех, выключались соседние станки. Он остановил свой старенький, мокрый, словно вспотевший, станок и пошел к выходу.
Алексей был крупный, широкоплечий, на нем едва сходилась спецовка. И он привык стесняться этой своей крупности, оттого немного сутулился, стараясь быть, как все.
Николай догнал его в проходе меж станками. Они часто вместе обедали. Дружбы меж ними не случилось. Франтоватый городской Коля и деревенский скромный и стеснительный Лешка были очень разными. Но с самого начала Николай как будто взял над ним шефство в вопросах адаптации к условиям городским.
Широкий заводской двор был пропитан ярким летним солнцем. И на душе – хорошо.
– А у меня вчера – новое знакомство, – они еще стояли на раздаче, а Коля уже начал свою ежедневную хвастливую любовную историю, – Хлеб будешь? – положил на поднос Лешке хлеб, как будто тот не мог взять его сам.
Они выбрали блюда, сели за стол.
– Такая кудрявая, знаешь. Может и шестимесячная, конечно, но ей идет. На стадионе познакомились. Наши вчера с трудрезервами играли. Продули. А я и рад.
– Чему рад? Что наши продули? – спросил Лешка, хлебая наваристый гороховый суп.
– Так она за них болела. В общем, сначала злились они на нас, орали мы за своих-то. А когда наши сдулись, так и веселей засмотрели. Ну, и пошли мы их провожать. Генке не перепало, там свои парни были, а моя – свободная. Провожал и все такое. В выходные опять встречаемся. Студентка она.
– Сама сказала? – студенты для Лешки были кем-то вроде небожителей, он и сам мечтал бы учиться, но, казалось, что это совсем не его история.
Вырастила его бабка в деревне, мать рано умерла, а отца он и не знал никогда. Закончил семилетку. Парнем был любознательным, но, как и многие деревенские мальчишки, сильно в учебу не вникал.
На завод ему помог устроиться соседский сын Митрофановых. Жалели они бабку, знали с детства Лешку, вот и попросили сына прознать про место на заводе.
А там… А там и общежитие дали. Походил в учениках полгода, всего себя отдавая изучению дела токарного. Наставник его хвалил, дал рекомендации хорошие. И совсем недавно начал Лешка работать самостоятельно. Бабушке исправно отправлял деньги и писал письма.
Почтамт находился не очень далеко от их общежития. Обычно в субботу, после зарплаты, никому не докладывая, шел он туда и отправлял бабушке четвертак. С ее пенсией в сорок рублей – большие деньги. Только почему-то стеснялся он об этом рассказывать окружающим, делал это втихаря.
Лишь маленькая немолодая почтальонша с темными короткими волосами, заполняя бумаги, однажды подняла на него мягкие глаза, спросила.
– Матери?
– Бабуле, – ответил откровенно, стушевался. Но увидел в ее глазах тихое одобрение.
Теперь он всегда старался отправлять деньги именно через нее.
Так что все в жизни Лешки было, в общем-то, неплохо. Казалось, мечта уж состоялась. Вот он – самостоятельный, в кармане – копеечка, и бабушка не обижена.
Можно было подумать и о будущем, о любви. Но сомневался Лешка, что такой вот увалень деревенский из заводского общежития, как он, вообще заинтересует девушек. Никогда он не был с ними боек.
Но Колька своим хвастовством, своими намеками на его несостоятельность в делах любовных, ему уж порядком надоел.
– Сама сказала, что студентка? – переспросил он.
– Да чего говорить. Она всю дорогу о книжках мне талдычила.
– О каких?
– О каких-каких! Чего я помню что ли? Я на ушко ее розовое глядел, сам понимаешь.
– Ну, и…
– Чувствую, хорошо все будет. А у меня на это дело чутка, сам знаешь. Вот еще пару раз встретимся. Я – не ты… Говорю, не сиди сиднем в общаге. Звал же я тебя…
– А я и не сидел, – вдруг ответил Лешка.
– Да-а? И чего ж делал?
– В парк ходил, на танцы, – тут Лешка врал.
– Ха! Танцор нашелся, так я и поверил, – ковырял вилкой котлету Николай.
– Ну, не хошь, не верь, – уткнулся в тарелку Лешка, как бы заканчивая рассказ.
– И чего? Ну, как сходил?
Лешка и не сомневался, что разговор этот продолжится. Тема эта была любимой темой Кольки.
– Хорошо сходил, с девчонкой познакомился.
– Ого! И какая? Ну-у, высоченная или маленькая?
– Нормальная такая. Скорее, маленькая. Юбка такая серая, кофта зеленая.
– Белобрысая или черная?
– Скорее, черная.
– Плохо это, – откинулся на стул Колька.
– Почему? – удивился Алексей.
– Да эти черные – ни рыба ни мясо. Крутят, а потом – в кусты.
– Ничего не в кусты! – возмутился Лешка, – Мы даже целовались уже. Ну, и намеки там…
– Ого! Прям вот сразу так и целовались?
– А чего тянуть? У нее, знаешь, веревочка такая на шее и кулон янтарный. Вот я в шею ее и поцеловал.
– А она?
– А она меня – в нос на прощание.
– Ха! В нос! Ты знаешь, что означает, когда девушка тебя целует в нос?
– Да не кричи ты! – Лешке казалось, что все уж в столовке слышат громкие возгласы Николая, – Ничего не означает. Мы ведь в выходные с ней опять встречаемся.
– Это означает, что серьезно она тебя не восприняла. Так, держит за мальчика.
Лешка даже побагровел.
– Да пошел ты!
Но с Колькой они не поссорились. Из столовой в цех шли вместе, Николай все задавал вопросы, а Лешка откровенно врал или многозначительно отмалчивался.
– А звать-то ее как?
– А тебе какая разница? Не скажу, – уже злился Алексей.
Впрочем, ложь его была частичной, потому как девушку он не сочинил.
В субботу поехал он к Митрофановым. Это как раз та семья из их деревушки, хозяин которой помог устроиться ему на завод. Ездили они в деревню, и бабушка передала ему меду, варенья и овощей. Поехал вечером, засиделся у них, а возвращался по темноте и по мелкому дождю.
В автобусе ехать долго, через весь город. Неповоротливая толстая проводница, перепоясанная сумкой, дремала в углу, привалившись к стенке. Два железнодорожника ехали, наверняка, со смены, потихоньку обсуждали свои рабочие порядки. Напротив него сидела старушка в теплом не по погоде платке.
Симпатичная молодая улыбчивая женщина что-то шептала на ухо толстому лоснящемуся от пота мужику. Видно было – она его любит. А он фыркал и отмахивался от нее.
Народу в автобусе было немного. Автобус шел, тормозя на остановках, медленно ползли за окнами пятна фонарей. Мокрые стекла в этот момент становились похожи на мятую блестящую фольгу. А потом опять становились просто черными.
Лешка вспоминал деревню, бабушку. Рядом с ним стоял холщовый тяжелый мешок гостинцев. Капуста квашеная, картошка, овощи, банки с закатками. Вот и представлял, как старательно бабуля закрывала это всё для него, как укутывала в газеты, переживая, чтоб довезли.
Лешка не смог не заметить вошедшую в автобус девушку с длинной косой. Она взяла билет и села. Юбка ее – чуть ниже колена, но когда она села, острые ее коленки оголились, она тут же положила на них мокрый от дождя портфель. Завитки выбившихся волос над ее ушами прилипли к вискам. На тонкой шее – черная веревочка с кулончиком из янтаря.
Сидела она сбоку от него, к нему лицом. И отчего-то вдруг стало стыдно ему за свою заношенную рубаху, за латаный серый большой мешок, стоящий у его ног. Сейчас он точно похож был на деревенского барыгу с рынка. Ему даже показалось, что девушка разглядывает этот его мешок с заплатой.
А девушка стряхнула капли дождя с портфеля, достала книгу и уткнулась в нее. А Лешке было жаль, что нет у него с собой носового платка, чтоб вот так достать и протянуть его ей от сырости.
Он старательно смотрел за темное окно, старался вернуться мыслями к бабушке. Но весь был направлен на сидящую неподалеку девушку. В один момент ему вдруг показалось, что она на него смотрит. Он резко повернул голову, но она, по-прежнему, читала книгу.
Тогда он разглядел ее получше. Зеленая, чуть прилипшая к плечам шелковая кофта, серая юбка, сандали на ногах довольно заношенные – вон и каблук без набойки. Но вся она была похожа на картинку из книжки – такая ровненькая, ладная, прямой нос, длинные ресницы.
Он даже прочел заглавие рассказа в ее книге — «Тоска». Отвернулся.
Ясно – Чехова читает. Лешка тоже любил Чехова. Он в школу в соседнее село ходил мимо клуба. Директор клуба, а по совместительству и библиотекарь, Алевтина Степановна знала его хорошо. Сетка с книгами была гораздо тяжелее его школьного портфеля.
Бабка поначалу ругалась шибко – чуть что, опять он с книгой. А когда поняла, что и по хозяйству он управится быстрее, лишь бы засесть за свои книжки, успокоилась. Вздыхала только:
– Парни девок по улицам милуют, а он все с книжкой обниматься… Ох!
Между тем пассажиров в автобусе становилось всё меньше. Стало совсем пусто. Даже кондукторша перестала объявлять остановки.
Девушка подняла глаза от книги, протерла пальчиком окно, посмотрела туда, а потом вздохнула и перевела взгляд на него. Глаза их встретились на миг … и тут же разбежались. Лешка даже чувствовал, что покраснел.
«Хорошо б заговорить с ней» – думал он. Может спросить – который час? Но на руке у девушки нет часов. «Надо купить часы» – подумал Лешка. Спросить, понравились ли рассказы Чехова? Ну, кивнет. Как они могут не понравится?
А дальше что?
О чем можно спросить еще, он так и не придумал. Чтоб отвлечься, он пытался разглядеть мокрые дома, вспоминал вчерашний рабочий день, но мыслями был рядом с ней. Почему-то представлял, что едут они вместе, а дома на маленькой кухне разогреют ужин и будут смотреть телевизор.
А за окном уже пригород, скоро и его остановка.
Он опять мельком глянул в книгу девушки. «Тоска» – прочитал заглавие. Что? Так она вовсе и не читает… Она только делает вид, думает о чем-то своем.
Может о нем? Может и она хотела б с ним заговорить?
Но он глянул на свои заношенные ботинки, на мешок – нет, вряд ли. Скорее поморщит свой красивый носик, если заговорит он.
Девушка закрыла книгу, убрала ее в портфель, вздохнула.
Выходит? Лешка почему-то испугался этого обстоятельства, гулко забилось его сердце. Она подошла к двери, встала в ожидании остановки. Алексею выходить – на следующей. Захотелось выпрыгнуть следом, проводить до дома, смело заговорить. Наверняка, Николай, его приятель с завода, сделал бы именно так. Но…
Этот мешок до автобуса он практически тащил на спине, как старый дед. А провожать девушку с мешком на спине…
Выходя из автобуса, она обернулась, посмотрела на него, и Лешке даже показалось, что она как-то грустно улыбнулась. Двери закрылись, и девушка исчезла в дождливой черноте вечера.
Автобус тронулся дальше, поплыли туманные фонари.
***
***
Весь вечер Лешка думал о ней. То ругал себя за то, что так и не заговорил, то гнал от себя грусть – подумаешь, полно вокруг девушек. А сегодня в столовой вдруг представил, как мог обернуться этот вечер, если б он, и правда, ее провожал. И это почему-то легко было представить. Вот он и насочинял.
Труднее было представить ее в парке на танцах. А вот как провожались, о чем говорили и даже, как поцеловал – легко. В этих его мечтах был он смел и словоохотлив, почти, как Колька, а она… она была такая, как там, в автобусе – скромная, начитанная, ладная и красивая.
И теперь каждый раз, садясь в автобус, он искал глазами ее. Вот только маршрут его от общежития до завода был другой. А после работы по тому маршруту кататься просто так – не с руки. Да и хотелось для важной этой встречи помыться, приодеться. Хоть грязная спецовка и оставалась на заводе, но одежда за день пахла потом, руки не отмывались, а в душ на заводе всегда стояла очередь. Да и надежды встретить ее тут было мало.
И никто еще не знал, что ждет Лешка выходных, чтоб опять поехать по тому самому маршруту.
– Мы в выходные опять встречаемся, – врал он Кольке, и правда, надеясь на встречу в автобусе.
Комната его в общежитии ничем не отличалась от других общежитских комнат. Вдоль крашенных зеленой краской стен – шесть коек, покрытых темно-синими шерстяными колючими одеялами. Только у Макар Силантьича одеяло было домашнее лоскутное – жена его шила такие одеяла сама, привез из дома. Вообще-то такое мещанство здесь не приветствовалось, но у Макара были больные кости, и ему простили.
На ножках коек были написаны инвентарные номера, меж кроватей – тумбочки, стол и шкаф. На тумбочке Леши всегда лежала книга.
Здесь, в большой городской библиотеке, много книг он не брал. Была общежитская привычка у местного люда – заходить в чужую комнату и брать книги без спросу у хозяина. А Лешка книги ценил, боялся потерять, да и не любил он, когда в его читаемую сейчас книгу сует нос кто-то третий. Это было их таинство – его и героев книги.
Продукты, которые прислала бабушка, ясно, вскоре тоже становились общими. Вечером, после работы, он шел в душ, потом готовил нехитрый ужин. То один, то с кем-то из комнаты, они ужинали, а потом он отдыхал с книгой до тех пор, пока не морил его сон.
В комнате, бывало, еще кипела жизнь, кто-то играл в домино, кто-то собирался в ночную смену. Бывало, гостили в комнате и девушки, подружки парней, звали его посидеть, поужинать, поиграть в карты. Но Лешка предпочитал лежать в своем углу с книжкой или уже спал беспробудно. Хорошее качество – крепкий сон. Еще бабушка говорила о нем «силен слон, да посильней его сон».
А еще говорила она «Коли крепок сон, значит совесть чиста» . А вот в армии старшину Алексей слышал хорошо. Как заорет тот » Подъем!», мертвый проснется.
В субботу, натянув белую лучшую рубашку, Алексей направился на маршрут. Потратившись на билеты, выходя и заходя на остановках, решил ездить по кругу. Ездил, пока кондукторша не начала на него коситься – белая рубаха его была заметна. На улице моросил августовский дождь, люди натянули плащи и куртки, а Лешка – в белой рубахе.
В следующие выходные поехал в куртке. И так до сентября. Девушку эту он так больше и не встретил, и в сентябре свои автобусные поездки прекратил.
Николаю сказал, что она уехала в стройотряд. Почему-то он и сам в это верил. Да, именно уехала, иначе они обязательно бы встретились ещё раз.
***
А в октябре его отправили в отпуск. Ох, какое же это было счастье, провести его в деревне у бабули! Он запас ей дров, нарубил гору щепы, сменил ступени в подвал и доски на крыльце, поправил забор в нескольких местах.
– Говорил же – сам печку побелю, – ворчал на бабушку.
– Леш, так ить летом белят. Вот и … Не трудно ведь. Ты б в клуб что ль лучше сходил, – бабушка утирала руки полотенцем, только поужинали. На дворе установилось бабье лето – в лучах заходящего солнца под окном ярко желтел клен, – Вон, Мишка-то приехал и сразу к Любашке Ефимовой. Писала ж я… Свадьба скоро у них.
– Свадьба? Хорошо. Но… Может и схожу.
– А у тебя там, у городе-то, никто не появился?
И вот как ответить бабушке?
Ведь никто не появился, нет. Но эта девушка из автобуса не выходила у Лешки из головы. Поэтому он замялся с ответом, а бабушка, прочтя в глазах сомнение и робость, сделала свои выводы. Она упала на стул, смотрела на него пристально.
– Лё-ош! А ну-ка, признавайся, девушку заимел али чё?
– Ну-у… Можно сказать и так.
– Как это? Как это – можно сказать? Либо – заимел, либо – нет. Молоденькая?
– Ага.
– Городская, али как ты?
– Городская, бабуль. Коса до пояса, темненькая такая, – предрекая вопросы, ответил сразу.
– Учится или работает?
– Учится, – как думал, так и отвечал.
– А родители-то есть?
– Есть, – кивнул уже менее уверенно.
– Красивая хоть?
– Еще какая! – улыбнулся Лешка, но бабушка волновалась.
– Ой, красивые-то городские избалованные. Страшно мне за тебя, Лешка. Не искушен ты. Книжек начитался, вот и представил себе любовь-то. А оно ведь в жизни-то …ох… Осторожней там, – погрозила полотенцем.
Лешка кивал и улыбался.
Бабуля захлопотала по кухне дальше, обернулась от печи. Внук ее вымахал – косая сажень в плечах, добрый и заботливый. Но душа за него болела. Такого обмануть городским девкам легко. Переживала она.
«Вот женить бы на местной девчонке, на деревенской, и душа б успокоилась. Вон хоть на Иринке Копровой. Чем не невеста? Понятно, что не красавица, потолстела уж больно, но …. Может еще и правнуков здоровья Бог даст понянчить».
– А звать-то ее как, избранницу твою? – спросила внука.
Мечтательный внук ее сидел за столом, смотрел на клен. Он перевел глаза на нее и пожал плечами.
Бабушка присела на скамью, хлопнула себя по коленям.
– Здрасьте… От ведь! Ох, Лешка-Лешка! А я ведь уж и поверила …, – махнула рукой, – Фантазер ты. Это все книжки твои. А ко мне тут Иришка Копрова забегала. Я малину обещала матери еённой. Хорошая какая девушка …
Но Лешка слушал плохо. Понимал он бабушку, но никакого желания гулять с Ириной у него не было. Да и ни с кем из местных.
А вот если бы… Если б та, из автобуса.
Вроде, и забылась уже. Четко он не мог вспомнить ее лица. Но точно знал – если где увидит, признает сразу.
Интересно, и правда, как ее звать?
– Алексей, в школу рабочей молодежи пойдешь? – его наставник подошел к нему с какой-то незнакомой женщиной.
Алексей дотачивал деталь, отвлекаться не любил, обернулся нехотя.
– Что? – шум станков мешал разговаривать.
– Говорю, надо пойти учиться! Вот, запишем тебя.
– Нее, – замотал Лешка головой, – Я плохо учился.
– Ну, плохо не плохо, а в токарном деле хорошо себя показал. Вы не слушайте его, – обратился к женщине, – Пишите. Он книжек много читал и учиться сможет. Пишите, пишите.
Так, с легкой руки наставника, оказался Лешка в школе рабочей молодежи. И вот странно – учиться ему понравилось. Загорелось сердце.
А что, если и правда… Вон, как инженер Евгений Никитич детали просчитывает, брак на станке исправляет. Они бились бились, а он пришел, замерил все, покумекал, и на следующий день станок наладил. Что значит мысль инженерная!
Строгая была у них учитель русского и литературы. Никак он не мог запомнить эти спряжения, а она как будто унижала, подчеркивая их безграмотность. А однажды вдруг заспорил он на литературе о характере героя Безухова. Думал, рассердил ее окончательно, расстроился, хоть бросай всю эту учебу. Но вышло иначе – с тех пор она вдруг поменяла к нему отношение, зауважала, начала с ним говорить на литературные темы, как с равным, и больше проблем с ней не было.
С этих ли уроков литературы или нет, но вдруг заметил он к себе особое отношение учетчицы Светы Федоровой. Учились они в одной группе. Каштановые волосы, чуть коренастая, улыбчивая и живая. То о помощи просила, то сама за него почти всю контрольную по алгебре переписала.
Чувствовал Леша, что нравится ей.
– Ты что, все на свете книжки что ли читал? – как то уже по первой снежной крупе шли они на остановку вместе.
– Не-е, еще много осталось.
– А я вот не очень люблю читать. Я, знаешь, шью хорошо. Мама у меня – швея. Так я каждую свободную минуточку шить готова. Маме помогаю, она надомница. Я на модельера выучиться хочу.
Лешке нравился ее веселый нрав, простота. Они быстро задружили. Пока никаких свиданий, просто учеба в одной группе, просто походы на каток, в кино. И все в компании с другими ребятами.
И однажды потянула Света его и других ребят на показ изделий в какой-то швейный вуз. Пришли толпой просто ради интереса. Чувствовал себя Лешка тут не в своей тарелке. Разделись в гардеробе с номерками, вокруг модные тетеньки… Он не очень понимал, зачем он здесь, но шел вместе со всеми за компанию.
Студенты представляли свои изделия, и, в общем, было даже интересно. Носить такое нельзя, а вот посмотреть и подивиться – вполне. По подиуму ходили девчата и парни, каждый студент представлял 3-4 сшитые им интересные одежды.
И тут он увидел ее… Она шла по подиуму в голубом платье с пушистым подолом, талия – одной рукой обхватить, волосы – убраны вверх, шея лебединая.
Она … Он узнал бы ее из тысячи.
Алексей оцепенел. Нашел! Вот она – рядом, через пару рядов – вот. Он огляделся, увидел реакцию зала – ею восхищались. Вон какой-то смазливый парень улыбается ей, а она… она, вроде, ему.
Остановилась, охватила глазами зал… И вдруг… вдруг остановила взгляд на нем. Она повернулась вокруг себя, как поворачивались тут все, и опять искала глазами его. И опять встретились они взглядом.
Лешка глаза опустил. Ему казалось, что все вокруг заметили, что кружится и демонстрирует себя она только для него одного. Сейчас заметят это и его ребята…
А когда поднял глаза, она уже ушла далеко, на сцену, а потом растаяла за кулисами. Он провел потными руками по коленям, огляделся.
Казалось, никто и не заметил этих ее взглядов на него. Все продолжали смотреть на сцену, на подиум, представление шло, а Лешка уже ничего не видел.
Он ждал ее. Ждал, но она больше так и не вышла.
А когда объявили антракт перед награждением победителей среди студентов, представляющих работы, он просто ушел, сказавшись больным.
Он, и правда, как будто почувствовал себя совсем плохо. Столько восхищенных взглядов на девушку его мечты смутили его.
Теперь уж стало ясно – нечего и надеяться, что ответила б она ему взаимностью, заговори он с ней тогда в автобусе. И искал он ее зря, ничего хорошего из этого бы все равно не вышло. Не пара она ему. Скорее этот светловолосый ведущий вечера – ей пара, или чубатый с первого ряда, машущий ей рукой.
И ходил Лешка несколько последующих дней, как в воду опущенный. И когда однажды вечером остались со Светланой по дороге из кино вдвоем, и заговорила она о личных их отношениях, сказал честно.
– Не получится из меня кавалера, Свет.
– Это почему ты так решил? – повела она плечом не то от холода, не то от этих его холодных слов.
– Не знаю. Наверное, я дурак.
– А может это я тебе совсем не нравлюсь?
– Нет, ты красивая. Просто… , – и как же объяснить свои чувства, чтоб не обидеть девушку? – Ты вон Витьке нравишься. Не замечала?
– А мне, может, ты нравишься, а не Витька, – посмотрела она в сторону на окна соседнего дома.
– Лучше б Витька. Я …
Он не знал, что и придумать.
– Ну, договаривай. Ну…
И тут Лешка придумал на ходу.
– У меня в деревне невеста есть. Иркой звать.
– Что? – Света смотрела на него с укором, – А раньше сказать нельзя было?
Лешке было стыдно. Стыдно, что врет, стыдно, что огорчил хорошего друга Светку.
Может, если б не встретил Ее на этом показе, так и срослось бы у них всё со Светланой. Но встретил… встретил, как знак, и понял, что опять пропал. Безнадежно, отчаянно и непоправимо влюблен был он в эту незнакомку из вечернего автобуса. И ничего он с собой поделать не мог.
Немного замкнулся, от расспросов Николая отмахивался. Правда, и у того личные дела шли плохо. Заимел себе Николай худую славу, и теперь частенько девушки сторонились его.
***
В декабре перед Новым годом после зарплаты с годовыми премиальными отправился Алексей на почтамт, чтоб отослать денег бабушке. На этот раз прибавил к четвертаку еще пять рублей.
Хрустел снег под ногами, на белом тротуаре – солнечные блики. В городе уже украсили витрины к Новому году, на площади стояла высокая елка. И отчего-то эти украшения не радовали его.
А на почтамте просто не протолкнуться. Кто-то покупал новогодние открытки с Дедом Морозом или Кремлем, и тут же подписывал их, кто-то зашивал белые мешки с подарками, заколачивал ящики с конфетами.
Новогодние отправления тогда были основным и самым доступным способом поздравить родных и друзей.
– Не заколачивайте ящик! Я же еще не проверила опись. Нет, колбасу убирайте. Нельзя. Только сухую, – волновалась знакомая Алексею немолодая и очень усталая сегодня почтальонша с короткой стрижкой.
– А у вас есть новые новогодние марки? – интересовался у нее парень, но она не слышала, потому что рядом мужчина требовал принять заказное письмо срочно.
Алексей никуда не спешил, стоял в очереди. Почтальонши бегали туда-сюда, люди уходили, заполняли бумаги и отправления, возвращались опять – очередь шла медленно.
И вдруг на глазах у Алексея почтальонша схватилась одной рукой за стойку, а другой – за голову, покачнулась и начала сползать вниз. Он рванул к ней, оттолкнув толстого мужика, подхватил ее.
– Ты чего-о! – раскрыл было рот мужик, но, увидев произошедшее, замолк. Вызвали скорую, брызнули водой на почтальоншу, и она открыла глаза:
– Аннаванна…Аннаванна, что с Вами? – сидела перед ней вторая почтальонша помоложе.
Анна Ивановна даже попыталась встать, но ее усадили на стул, ждали скорую.
– Ну, так вы будете сегодня работать или нет? Мне вообще-то на работу надо, – бубнил толстый мужик.
На него бзыкнули, но он не унимался.
И вторая почтальонша вынужденно вернулась к своим обязанностям, а несколько посетителей, в том числе и Леша, остались возле Анны Ивановны.
– Что ж это ты, Анечка? – причитала старушка, – Что ж это? Не бережешь ты себя. Работа эта проклятая…
Вскоре приехала скорая, врач померяла давление, лицо ее стало озабоченным, она сделала укол и сказала, что нужна госпитализация. Но Анна Ивановна не могла даже встать, голова ее кружилась.
– Ох, а у нас только мы. А у Саныча – спина, – заволновалась врач.
И тогда Лешка наклонился над почтальоншей и шепнул:
– Держитесь, – подставил шею, и она поняла, ухватилась.
Спокойно и уверенно поднял он ее на руки. Рядом семенила вторая почтальонша, держала в руках сумку Анны Ивановны.
– Кто с ней поедет? Надо кого-то, – сказала врач.
– Ой, а как же…, – оглядывалась работница на отделение почты, полное народу, – Не могу я.
– Я могу, – предложил Лешка, подумав, что и из машины скорой ее тоже нужно будет вынести.
– Пожалуйста, – сунула ему в руки сумку девушка-почтальонша, – Паспорт там, я смотрела.
Но у больницы их встретили с каталкой, два медбрата погрузили женщину сами.
– Спасибо, – только и прошептала она, совсем потерянная и бессильная, Алексею.
– А Вы идите, оформляйте ее, – велела ему врач скорой, – В приемном ждут Вас.
– Я? А…, – посмотрел на сумку, – Ну, да …
Паспорт Анны Ивановны Зотовой у него забрали. Он спросил, свободен ли, может ли идти, но ему велели ждать – паспорт вернут.
– Но я… Я случайно с ней.
– Так Вы не родственник?
– Нет, я просто на работе у нее …
– Вот на работу паспорт и вернёте, и родственникам пусть сообщат… Ждите.
И Лешка присел в вестибюле под высокую разлапистую пальму – ждать. Все равно ему нужно было вернуться на почту, отправить деньги. Заодно и паспорт Анны Ивановны завезет и попросит, чтоб сообщили ее родственникам.
Но ждать пришлось довольно долго, никак не определяли ее в отделение, а оттого не возвращали паспорт.
Он и не заметил, как мимо него проскочила девушка в клетчатом пальто, сером берете. Услышал лишь взволнованный голос и знакомую фамилию.
– Зотова Анна Ивановна к Вам поступила? Это мама моя! Где она? Как она?
– Зотова? Обследуют еще. Да вон же, ее уж ждут, – махнула рукой регистраторша на Алексея.
Девушка обернулась …
И он узнал Ее… От волнения подняты брови, складка меж ними, испуганные глаза.
– Вы-ы? – шагнула она к нему.
Он поднялся, наткнулся на ветку пальмы, некрасиво присел, как будто испугался эту ветку, шагнул из-под пальмы к девушке.
– Я, – кивнул.
– А как…, – начала было она.
– Надо же, это Вы? – произнес он.
Но она смотрела вопросительно, и он очнулся.
– Я на почте был, бабушке хотел …, – да не то, не то он говорит, – А Анна Ивановна… она упала. А я паспорт жду, чтоб на почту отвезти. Там родственников…, – он замолчал, нахмурился, – Так она Ваша мама?
– Да. Как она?
– Лучше, – кивнул, очень хотелось ее успокоить, – Уже лучше. Сначала побелела вся, думал уж – всё, каюк, а потом…
О, Господи! Опять он говорил что-то не то.
Теперь побелела девушка. Он взял ее за руку, усадил под пальму.
– Сядь, – почему-то перешел на «ты» , – Не слушай меня, я косноязычный дурак. Ей лучше уже. Она такая … ну, нормальная, – не находил слов, потом вспомнил зацепился, – Ей же укол сделали. Да, укол. И ей сразу полегчало. Сразу.
– Да?
– Конечно, – кивнул он радостный, что удалось убедить.
И тогда она закрыла лицо руками и заплакала.
– Ой, я так испугалась! Ой!
Он сел рядом, боязливо погладил по плечу, а она вдруг упала ему на грудь и пришлось даже приобнять ее.
– Она болеет, понимаешь? А я говорила: оставь ты свою почту, проживем. А она… Она очень хочет, чтоб я доучилась в институте, понимаешь? Она не о себе, а только обо мне думает.
– Так ведь …так ведь мама она, оттого и думает. Моя бабка тоже только обо мне думает. Говорю: брось ты эту картошку сажать, а она: «вот и ты возьмешь», – и почему-то не стыдно было признаться в такой привязанности к бабушке. Может потому, что Анна Ивановна знала о его денежных отправлениях и очень одобряла их.
Или еще почему?
А потом им сообщили номер палаты и дали ей белый халат. Лешка остался ждать в вестибюле, и ему чуть позже вручили паспорт больной Зотовой.
Он посидел минут десять, а потом открыл документ – улица Нагибина… дом… квартира.
Теперь он ее не потеряет. Нет! Ни за что.
Он терпеливо ждал. Конечно, она его не помнит. Столько времени прошло с той поездки автобусом. А на показе …. В зале всего скорей, она вообще его не видела. Потом уж ему сказали, что из-за софитов, из-за света на сцене, те, кто там, не видят лица зрителей. Значит, ему просто показалось, что смотрит она именно на него. Сочинил себе мечту …
Как же сделать так, чтоб встреча их эта стала не последней? Как?
Он даже не мог сидеть, ходил в волнении по вестибюлю, пока не понял, что этим раздражает регистраторшу. Тогда вышел на улицу, стоял на крыльце, перебирая варианты беседы.
Ох! Надо было запоминать чему его учил Колька, вот тот знакомиться умеет, а он… Сейчас опять ляпнет что-нибудь и потеряет девушку навсегда.
Он стоял сбоку от двери, а она вылетела пулей, глядела по сторонам, вертела головой.
«Паспорт! У него же паспорт. Переживает, что он исчез с маминым паспортом…» – решил Алексей.
– Я здесь, – окликнул.
– Ой! – оглянулась она, – А я уж…я подумала…
– Вот, – протянул он паспорт ее матери, – Я не знаю, зачем они мне отдали. Наверное, решили, что родственник.
– Что это? А…Мамин паспорт? – взяла, начала убирать в сумочку.
– Как она?
– Уже лучше. Уснула сейчас. Давление ниже, но все же, наверное, было кровоизлияние. Она… она не говорит даже.
– Мне сказала «спасибо».
– Да? Это после? После уже?
– Да, перед скорой.
– Это хорошо, – она задумалась, — Может не так все и плохо? А?
Она ждала поддержки, и он, конечно, поддержал.
– Все будет хорошо.
Она вздохнула глубоко.
– Ой, а я вышла, а тебя нет. Думаю, ну вот, опять исчез.
– Опять?
— Ну, да, – смутилась она, отвела глаза, начала копаться в сумке.
– Нам, кажется, по пути, – сказал он.
– Мне на мамину почту надо заскочить, ей же больничный нужен. Вот бумаги дали.
– И мне. Я ведь хотел деньги бабушке отправить, и так и не отправил.
Она улыбнулась, и они вместе зашагали к остановке.
– Держись, – велел он ей браться под руку, потому что она скользила в своих маленьких полусапожках. Она благодарно ухватилась за него.
Непонятно от чего, но чувствовал себя сейчас Алексей очень уверенно. И украшения витрин казались неимоверно красивыми, и елка на площади…
И в автобусе не постеснялся признаться.
– Я тебя как раз с автобуса помню. Летом видел один раз. А потом ещё в выходные ездил и ездил по этому маршруту. Думал, встречу тебя, но так и не встретил.
– Правда? – подняла она на него глаза.
– Чистая.
– И разве больше ты меня нигде не видел? – спросила, глядя в окно.
– Видел.
– И где же? – она улыбалась, а волосы ее из-под берета мило вились на висках.
– На подиуме во Дворце Октября.
– И …
– Я в зале был. Ты меня не видела. Решил, что такая девушка не по мне. Там блондин этот на тебя пялился, – поморщился Лешка.
– Так ты ревнивый?
– Я? Вот еще… Просто… Просто ты такая красивая, а я парень из деревни. Меня бабуля одна растила. Я тогда с мешком ехал, подумал, что смотришь на мешок этот и думаешь – вот деревенщина серая.
Она молчала и тихонько улыбалась. А Лешка расстраивался – угадал.
На почтамте она поговорила с почтальоншей, а он отправил деньги бабушке. Народу тут стало меньше.
– Верочка, а как же ты эти дни? Деньги-то есть? Ведь зарплату теперь долго не дадут, – спрашивала ее почтальонша.
– Есть, теть Лен. Переживу.
И Лешка только сейчас понял, что разоткровенничался сильно, но ведь даже не спросил имя девушки.
«Вера… Ух ты! Вера!»
Домой шли пешком. Ясно – сначала провожал ее. Но у подъезда она взяла его за руку, потянула к себе.
– Ты маму мою спасал, а я даже чаем тебя не угощу? Пошли пошли…
Квартира не богатая, но уютная. Плетеные салфетки, недорогие картинки на стенах, фотографии и книги.
– Кстати, хотел спросить, как тебе Чехов? Ты тогда в автобусе «Тоску» читала.
Она в той самой серой юбке мелькала по маленькой кухонке с большим самоваром на столе, который занимал полстола. А Леха сам себе напоминал этот самовар, все боялся своей грузностью задеть здесь какую-нибудь полку с утварью.
– Чехов? Чехова люблю очень. Только ничего я тогда не читала, – она наклонила голову набок, – Смотрела на твой мешок. Думала, вот бы нам с мамой столько продуктов! Вижу же, что там картошка… Считала, на сколько б дней нам хватило. А мы тогда еле концы с концами сводили. Купим килограммчик картошки этой и растя-агиваем. А еще я ждала, когда ты заговоришь. Самой же неловко, девушкам первым не положено. Не из-за картошки, не подумай.
– Ждала? – он не мог поверить её словам, выпучил глаза.
– Ага. Ждала. Потом еще два дня этим маршрутом гоняла, но…
– А я в выходные поехал, – опустил голову Лешка …
– И в «Октябре» тебя увидела, обрадовалась. Улыбалась тебе. Когда все закончилось, на лестнице стояла, боялась пропустить…, – она села, помешивала грустно ложкой чай.
А у Лехи даже дыхание перехватило. Он еле выговорил:
– Я раньше ушел…
– Понятно… Ты рядом с девушкой был.
– Это Светка. Нет, мы просто друзья…, – испуганно поднял он голову.
– И от мамы сегодня вышла, смотрю … смотрю… а тебя опять нету …, – слезы покатились из ее глаз.
– Вер, Вер, ты чего? Ты чего, Вер? – он вскочил, присел перед ней на колени, утер большими пальцами скатившиеся слезинки, наклонил голову и вдруг поцеловал куда-то в шею.
– Не пропадай больше… Не пропадай, пожалуйста, – шептала она.
– Не пропаду! Ни за что не пропаду. Я уже и бабушке про тебя рассказал. Веришь? Только имя не знал, прокололся.
– И я маме говорила про тебя. И как в автобусе, и как на показе …, – даже носом она шмыгала красиво.
– А я даже к маме твоей в паспорт залез, представляешь? Чтоб адрес узнать. Теперь уж, думаю, ни за что ее не потеряю.
– Правда? Здорово! – она вдруг поцеловала его в нос, – Только, только …
– Чего, Вер? Чего?
– Только скажи, пожалуйста … , – она уже улыбалась сквозь слезы.
– Чего сказать-то?
– Скажи … как тебя зовут?
Лешка уткнулся головой в ее серую юбку, она взбудоражила его волосы.
Оба смеялись.
Было ощущение, что знают они друг друга давным давно.
Осталось только … назвать имя …
