— Алло, — сказала Марина, вытирая руки о кухонное полотенце. Вот зачем она взяла трубку, ведь номер неизвестен? Вдруг мошенники?
В трубке слышно было только тяжелое, сиплое дыхание. Потом хриплый голос произнес:
— Дочка, здравствуй. Это я.
Марина замерла, от неожиданности выронив полотенце.
— Кто я? — переспросила она, хотя моментально всё поняла.
— Твой папа. Доченька, я прошу тебя, не клади трубку. Выслушай меня.
Марина медленно опустилась на стул. В голове промелькнули все ответы, которые она репетировала долгих тридцать лет.
— Вы ошиблись номером. У меня нет отца.
— Марина, погоди! Я знаю, что виноват. Я всё понимаю, — быстро заговорил мужчина. — Но у меня рак, четвертая стадия. Мне осталось… Ну, врачи говорят, месяца два-три, может, полгода, если повезёт.
Она слушала и понимала, что внутри ее ничего не екает. Вообще ничего. Звонит посторонний человек, жалуется. И что?
— И что ты от меня хочешь? — недоуменно спросила она, озвучив мысли вслух.
— Я хочу тебя увидеть перед смертью. Внуков хочу обнять. Прости меня, дочка. Прошу, прости.
— Ты просишь прощения? Ты позвонил спустя тридцать лет ради моего «прости», — изумлённо спросила она.
— Да.
От неожиданности она продолжила этот бессмысленный разговор:
— А за что я тебя должна простить? За что именно? За то, что когда мне было три года, ты ушёл? Или за то, что ни разу не позвонил? За алименты, которых хватало на пачку мороженого?
— Это мама твоя…
— Не смей! — резко перебила она его. — Даже не думай все на маму валить. Я давно не маленькая и все прекрасно понимаю. И знаю про твою зарплату в конвертах!
— Марина…
— Заткнись. Ты не пришел ни на одно мое день рождение, даже на первое сентября. Мама с бабушкой тянули меня в зубах, вырастили, выучили. А где был ты? Так я напомню. Ты женился на другой и растил чужого ребёнка. Водил ее на танцы, ездил с ней на море. А свою родную дочь ты вычеркнул из жизни!
В трубке послышался протяжный вздох. Её отец хлюпнул носом:
— Прости, я был дураком. Но сейчас я умираю, Марина. Неужели ты не можешь простить умирающего?
Она глубоко вздохнула:
— Простить? Ни за что. Бог простит. Ты что, решил в рай податься, поэтому судорожно замалчиваешь грехи? Фиг тебе, скотина.
И положила трубку. Руки тряслись от злости, в горле образовался комок. Она давно уже вычеркнула отца из жизни, но теперь, после его звонка, воспоминания вернулись. Ей было обидно до слез, что он ещё смеет обвинять ее мать во всем. Она помнила, как та врала ей, что папа позвонит, приедет, даже дарила подарки от его имени. Только вот папа ушел к другой женщине и там у него появилась дочь. Чужая, старшая родной. А родная стала чужой.
Следующие две недели отец звонил каждый день. Иногда по два-три раза. Марина вносила его номер в черный список, но он звонил и писал с других номеров.
В сообщениях рассказывал, как скучал, как вспоминал о ней. Твердил, что именно мама Марины настроила дочь против него, не давала ему видеться с ребёнком. Это была такая наглая ложь, что, кипя от злости, она отвечала.
— Мама никогда не запрещала тебе меня видеть. Но ты не приходил.
— Она врала тебе!
— Я уже не маленькая. Я прекрасно помню, что ты не звонил и не приходил. Она караулила около садика, чтобы ты не пришел ко мне? Около школы? Не пускала в суд, чтобы установить график встреч? Хватит оправдывать себя!
Однажды вечером, придя домой, Марина с удивлением обнаружила, что у нее на кухне сидит пожилой худой мужчина. Ничего не понимая, внимательно посмотрела на мужа. Тот смутился:
— Марина, это же твой отец.
— Дочка, — сказал мужчина, пытаясь ее обнять. — Вот решил поговорить с глазу на глаз, лично. Выслушай меня…
В глазах потемнело. Она смотрела на этого чужого мужика и перед глазами мелькали картинки из детства. Как она перед сном мечтала, что придёт ее папа и заберет ее из садика. Как заступиться за нее в классе, когда её шпынял школьный хулиган Петя. Как приедет на её день рождения и поведет в парк… Как… Как… Судорожно вздохнув, зло спросила:
— Что тебе надо?
— Нельзя умирать без прощения людей, которых я обидел, — опустив глаза, пробормотал отец.
— А если я не хочу прощать?
— Надо быть милосердной.
— Что-то ты в бога резко поверил, когда одной ногой в могилу шагнул, — сказала она, с трудом сдерживаясь. Муж впервые видел ее такой злой, поэтому на всякий случай отступил к балкону.
— Ты должна меня простить, — упрямо повторил мужчина. Отцом она его не могла назвать, язык не поворачивался.
— Пошел отсюда!
— Дай хоть на внуков посмотрю!
— У тебя же другие есть! Или ты считаешь, я не изучила твою страницу? Пошел вон!
Выгнав его, Марина позвонила матери. Та, хоть и была на её стороне, внезапно сказала:
— Марина, может прости ты его?
— Мама, нет! Пусть умирает без моего прощения.
— Для себя прости.
— В честь чего? Нет!
Третьего декабря, когда уже выпал первый снег, ей позвонила незнакомая женщина. Представилась Светланой, женой ее отца.
— Марина, ваш отец скончался сегодня утром. Похороны во вторник, на Центральном кладбище.
— Спасибо, что сообщили, — вежливо ответила она. — Я подумаю.
В трубке помолчали, а потом женщина добавила:
— Он очень хотел тебя видеть перед смертью.
— Как хорошо, что я его не хотела видеть.
— Какая вы злая, — в сердцах воскликнула женщина. — Это же ваш отец.
— Да? Или отец вашей дочери? Кристина, да?
Короткие гудки. Марина невесело хмыкнула. Как лицемерны всё-таки люди.
«Он мёртв, — подумала она. — Ушёл из жизни. И ничего, мне плевать».
Во вторник утром, отпросившись с работы, она поехала на кладбище. Муж хотел поехать с ней, но она запретила. Как и маме. Зачем поехала? Сама не знала, но что-то будто бы тянуло ее туда.
Центральное кладбище встретило её сырым, противным ветром. Гроб стоял под навесом у свежевырытой могилы. Марина подошла, держа в руках розы, когда священник уже почти закончил отпевание. Народу было немного. Человек двадцать, не больше. Пожилые женщины в чёрных платках, несколько мужчин в строгих костюмах, пара подростков.
У самого гроба стояла женщина лет пятидесяти — высокая, с ухоженными, крашеными в золотистый цвет волосами. Рядом с ней, вцепившись в её руку, постоянно всхлипывала девушка.
«Жена и падчерица», — догадалась Марина. — «Та самая, ради которой он ушёл».
Она встала в сторонке, за спинами остальных. Священник что-то говорил, она уже хотела подойти к гробу, как услышала за спиной шепот.
— Кто это?
— Не знаю, — так же шёпотом ответил кто-то. — Может, с работы?
Марина хотела обернуться, но усилием воли заставила себя делать вид, что ее это не касается.
— Это дочка его, — еле слышно сказал хриплый женский голос. — От первого брака.
Кто-то хмыкнул и зло сказал:
— Слетелось воронье. При жизни папа не нужен был, а тут явилась. Ради наследства, явно.
— Всё на Кристину записано. И квартира, и дача, и машина. Виктор специально всё переоформил, как узнал про диагноз. Продажа, чтобы эта не судилась. Шиш ей с маслом.
— Мудрый твой зять был.
— Конечно. На жену не рискнул, мало ли. А так типа продал падчерице. Хотя почему падчерице? Дочке. Воспитал, как свою. Чего эта припёрлись?
Марина стояла и слушала. Женщины сзади не стесняясь обсуждали ее, уже нарочно повышая голос. Внутри неё все переворачивалось от злобы. Её трясло от первобытной ненависти, сердце болело так, что, казалось, она вот-вот рухнет без сознания.
Стоп, не зря она приехала. Марина глубоко вздохнула и подошла к гробу. Внимательно посмотрела на отца. На его сомкнутые веки, на восковые пальцы, сложенные на груди.
— Ты сволочь, — громко сказала она. — Ты, папа, последняя тварь.
Все замерли. Вдова охнула, кто-то достал телефон и стал снимать.
— Послушайте меня, — сказала она громко, чеканя каждое слово и глядя в упор почему-то на священника. — Этот человек, который лежит здесь, был моим отцом. Он бросил меня, когда мне было три года. Он не звонил мне тридцать лет. Он присылал алименты по полторы тысячи, хотя получал в конверте в десять раз больше. Перед смертью все переписал на падчерицу, только чтобы мне ничего не досталось.
По рядам пронёсся шёпот. Вдова побледнела, её губы задрожали.
— Не смей! Закрой рот! Уходи!
Марина улыбнулась:
— Я проклинаю тебя, отец. Слышишь? Проклинаю. Не простила тебя при жизни и не прощу после смерти. Нет тебе моего прощения. И запомни, Виктор Петрович: есть не только человеческий суд. Есть ещё Божий. Отпевание поможет? Нет, потому что ты сволочь, мразь и предатель. И место тебе — в аду.
Она наклонилась над гробом и плюнула отцу прямо в лицо. Женщины закричали. Кто-то охнул, кто-то начал креститься. Вдова завыла, мужчины сделали шаг вперёд, но никто не посмел ее тронуть. Священник почему-то перекрестился и тихонько что-то начал шептать.
Она развернулась и пошла прочь. За спиной шумели, кричали, кто-то плакал. Вдова голосила, что нужно вызвать полицию, что эта ненормальная осквернила покойника, что её нужно задержать. Марина шла, не оборачиваясь, только на лице расцветала улыбка.
Сев в машину и отъехав, она внезапно осознала, что внутри у неё нет ни злобы, ни ярости, ни обиды, ни даже ликования. Будто бы все встало на свои места. Ей стало спокойно, она отпустила свою обиду и ненависть.
Прощать умирающих легко. Их уже нет рядом, они не могут сделать больно, они не могут предать снова. Самое сложное — не простить. Ведь чаще всего прощение — это не акт милосердия, а акт самообмана. И иногда нужно сказать: нет. Ты не заслуживаешь моего прощения. И я буду жить с этим спокойно.
