Они познакомились, когда Лике тридцать два стукнуло, а Ромка только-только институт закончил. Двадцать один год, ветер в голове, но уже при работе, при деньгах, весь из себя дерзкий, наглый, в хорошем смысле слова, умел брать своё.
Лика тогда как раз выдохнула после развода, привела себя в порядок, фигура хоть сейчас на обложку, волосы густые, глаза живые. Ни одной морщины, ни одной зацепки за возраст. Никто ей больше двадцати пяти и не давал, даже когда они вместе в бар заходили, бармен Ромке кивал на неё: «С однокурсницей?»
Он тогда ржал в голос, а Лика про себя улыбалась. Ну да, однокурсница, только жизненного опыта у этой «однокурсницы» вагон и маленькая тележка.
Четыре года пролетели незаметно. Съехались почти сразу, на третий месяц, потому что глупо мотаться, если каждую ночь в одной постели. Рома зарабатывал хорошо, Лика тоже не бедствовала – бизнес свой, небольшой интернет-магазин органической косметики. Сама всё тащила, но без надрыва, с кайфом. Вместе по вечерам валялись на диване, смотрели сериалы, ругались из-за мелочей, мирились бурно. И всё у них было. Любовь, страсть, взаимное уважение, как говорится.
Одного не было – ребёнка. Лика хотела. Не так чтобы до трясучки, но всё чаще ловила себя на мысли, что залипает на коляски в парке, что прикидывает, как бы переделала вторую комнату под детскую, что скупает на распродажах какие-то невероятно крошечные носочки и прячет их в дальний ящик комода, потому что Рома не поймёт.
А Рома эту тему обходил. Не то чтобы резко против, но как-то скользко, по-кошачьи: «Ну когда-нибудь, ну потом, ну мы ещё молодые». Лика слушала и думала: ты-то молодой, тебе двадцать пять, у тебя вся жизнь впереди, а мне уже тридцать шесть, и «потом» у меня, извини, пахнет климаксом.
Она не давила, не устраивала скандалов. Она вообще была женщиной хитрой, расчетливой в хорошем смысле, умела ждать и просчитывать шаги. И когда поняла, что разговоры ни к чему не ведут, а часики реально тикают, приняла решение сама. Просто иногда одному надо взять ответственность на себя и слегка подтолкнуть ситуацию. Она перестала пить таблетки, ни слова ему не сказав, и через два месяца уже держала в руках тест с двумя полосками.
Вечером того же дня, в пятницу, когда Рома пришёл с работы, довольный, как удав, притащил бутылку просекко и суши с доставкой, Лика вышла к нему в своём любимом шёлковом халате, поцеловала в щёку, чуть задержавшись губами возле виска, и сказала спокойно:
– Ром, у нас будет ребёнок. Я беременна, восьмая неделя уже.
Он сначала не понял. Замер, а потом переспросил:
– В смысле – беременна? Ты же таблетки пьёшь. Как это вообще могло случиться?
Лика пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти виновато, но с достоинством:
– Таблетки не стопроцентная гарантия, ты же знаешь. Так бывает. Пропустила пару раз, закрутилась. Но какая разница, как? Главное, что у нас будет малыш. Я так рада, Ром. Я правда, правда счастлива.
Она думала, он выдохнет, обнимет её. Может, испугается сначала, но потом примет, потому что четыре года вместе – это же не хухры-мухры, это же общая жизнь, общие планы, общие полотенца, в конце концов.
Но Рома вдруг побледнел так, что даже губы стали серыми, и поставил бутылку на стол с грохотом. Он поднял на неё глаза, и Лика впервые за все четыре года увидела в них не любовь, не страсть, не даже раздражение, а панический страх.
– Лика, ты что, с ума сошла? – голос у него сел, стал хриплым, как будто он простыл. – Какой ребёнок? Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Мне двадцать пять, я не готов. Я ещё слишком молод, чтобы становиться отцом. Я не хочу сейчас ребёнка.
Она всё ещё пыталась улыбаться, хотя внутри уже начал зарождаться холодок, предвестник той самой, ещё не осознанной, но страшной обиды.
– Ром, ну подожди. Никто не готов. Все боятся. Но я же рядом, мы вместе справимся. У нас всё есть – квартира, деньги, любовь. Это же естественно – хотеть ребёнка от любимого человека.
Он отшатнулся, буквально физически отступил на шаг назад, как будто она заразная, и выкрикнул:
– Ты меня вообще слышишь?! Я не хочу быть отцом в двадцать пять! Я не нагулялся ещё, не пожил для себя! Я хочу нормальную семью, понимаешь? Нормальную! А это что такое? Ты решила всё за меня! Ты подставила меня, да? Специально таблетки эти свои грёбаные пропустила, чтобы привязать?
Лика опешила. Она, конечно, понимала, что новость шокирует, но чтобы так – с порога обвинения в подставе, в расчёте, в том, что она его «привязывает»? Её собственный голос вдруг стал ледяным, хотя она изо всех сил пыталась сохранить спокойствие:
– Никто тебя не привязывает. Я твоя женщина, мы живём вместе четыре года. По-твоему, ребёнок в такой ситуации – это преступление? И что значит «нормальную семью»? А мы кто, по-твоему, все эти годы?
Ромка заметался по кухне, как загнанный зверь. Схватил со стола телефон, потом бросил его обратно, потёр лицо ладонями, и Лика увидела, что у него трясутся пальцы. Его реально колотило от осознания того, что его беззаботной жизни только что пришёл конец.
– Лика, послушай, – он попытался взять себя в руки, заговорил быстрее, но как-то фальшиво-вкрадчиво, – я не это имел в виду. Но пойми, нам нельзя сейчас рожать. Это не вовремя. У меня карьера только в гору пошла, у тебя бизнес, мы даже не расписаны. Ребёнок всё испортит. Давай просто сделаем аборт. Это не страшно, это рядовая операция, все через это проходят. Мы потом, когда будем готовы, когда поженимся, когда всё устаканится, обязательно родим. Обещаю тебе.
Он говорил «аборт», и каждое это слово ввинчивалось Лике в мозг, как ржавый шуруп. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и чувствовала, как из неё уходит воздух. Ей не верилось, что человек, с которым она строила жизнь, который шептал ей на ухо всякие нежности, который вчера ещё обсуждал планы на летний отпуск, сейчас предлагает убить их общего ребёнка просто потому, что ему «неудобно». Она посмотрела на него долгим взглядом и сказала так отчётливо, что каждое слово падало, как камень:
– Аборта не будет. Я рожу этого ребёнка. С тобой или без тебя.
И тут Рому понесло. Он перестал себя контролировать, с лица сошла вся эта фальшивая вкрадчивость, и наружу полезло то, что он, видимо, долго в себе носил, но боялся озвучить.
– Ну и дура! – рявкнул он. – Рожай, конечно! Только без меня! Я не собираюсь впрягаться в эту кабалу. Ты себе это специально устроила, я теперь точно понял. Ты же старше меня на одиннадцать лет. Думаешь, я не понимаю, зачем тебе этот ребёнок? Тебе просто надо успеть, пока поезд не ушёл! А я тут при чём? Я тебе что, донор? Ты мной воспользовалась, чтобы решить свои проблемы!
Лика слушала это и чувствовала, как внутри неё, в груди, в том самом месте, где до этого разливалось тепло и спокойствие, сейчас набухает что-то тёмное, горькое, похожее на расплавленную смолу. Она вдруг очень чётко осознала, что все эти четыре года он действительно воспринимал её как удобный вариант – красивая, обеспеченная, любящая, без претензий, без требований жениться, без мозгоклюйства. Запасной аэродром, на котором можно мягко приземлиться после бурной молодости, а когда придёт время строить ту самую «нормальную семью» – свалить к какой-нибудь двадцатилетней, потому что с Ликой-то будущего он, оказывается, не видел. Она ему этого не говорила, но он сам только что всё выложил.
– Ты сейчас серьёзно? – переспросила она. – Ты меня обвиняешь в том, что я «воспользовалась» тобой? Ты четыре года спал со мной, жил за мой счёт, между прочим, первые полгода, пока ты работу искал, я тебя тащила, и ничего, нормально было, да? А теперь, когда понадобилось просто быть мужиком и взять ответственность, ты сразу в кусты?
Рома побагровел, даже пот на лбу выступил.
– Ничего я за твой счёт не жил! Я всё отдавал, мы всегда пополам платили! Не смей меня этим попрекать! А что до ответственности – я тебе честно сказал, что не готов. Ты думаешь, если ты родишь, я прям проникнусь и полюблю этого ребёнка? Да я буду каждый день просыпаться и ненавидеть тебя за то, что ты мне жизнь сломала! И его буду ненавидеть, потому что он результат твоего обмана!
Эти слова ударили сильнее пощёчины. Лика даже покачнулась, но устояла, вцепившись пальцами в край стола. Она поняла: всё, мосты горят. Тот Рома, которого она любила – смешливый, дерзкий, нежный, – он исчез. Перед ней стоял испуганный мальчишка, трус, который ради своего комфорта готов растоптать и её, и их будущего ребёнка. И в эту секунду она приняла второе, ещё более важное решение, чем первое. Она не просто родит, она заставит его заплатить за каждое сказанное слово.
– Ну что ж, – произнесла она, и голос её стал почти спокойным, даже слишком спокойным, – раз ты так ставишь вопрос, тогда и разговор у нас будет другой. Ты сейчас собери свои вещи и уходи. Собирай всё, что нажил непосильным трудом, и вали к маме, к друзьям, куда хочешь. А я завтра же позвоню твоему директору, этому хвалёному Борису Аркадьевичу, и расскажу, как его лучший молодой специалист, гордость компании, бросает беременную женщину. Ты же на повышение метишь? Ты же у нас моральный компас, да? Вот и посмотрим, как твоё руководство отреагирует, когда узнает, что ты предлагаешь женщине, с которой живёшь четыре года, сделать аборт и называешь будущего ребёнка результатом обмана.
Рома побелел ещё больше, хотя, казалось, больше некуда. Он замер, переваривая услышанное, и в глазах у него заплескалась откровенная паника, потому что должность начальника отдела, которую ему светили, реально висела на волоске. Борис Аркадьевич был старой закалки, с понятиями о чести и морали, и таких историй не прощал.
– Ты не сделаешь этого, – прошептал он, но уверенности в его голосе не было ни на грамм.
– Ещё как сделаю, – отрезала Лика. – Более того, я пойду дальше. Твоя мама, Ирина Станиславовна, святая женщина, которая мечтает о внуках. Как ты думаешь, что она скажет, когда узнает, что её сыночек грозится ненавидеть собственного ребёнка? Что ты предлагал убить её внука, лишь бы тебе жилось полегче?
Рома схватился за голову. Он явно прокручивал в уме последствия, и выходило одно страшнее другого. Его выстроенный мирок рушился на глазах. Он попытался сменить тактику, залебезить, хотя раньше за ним такого не водилось. Видимо, реально припекло.
– Лик, ну прости, я погорячился. Я не то хотел сказать. Я просто испугался. Давай поговорим спокойно, без вот этих вот угроз. Ты же не хочешь разрушить мою жизнь из-за одной глупой ссоры? Мы же любим друг друга.
– Любим? – она усмехнулась, и усмешка эта вышла кривой, некрасивой. – Ты минуту назад грозился ненавидеть меня и нашего ребёнка. Какая уж тут любовь. Ты сам всё разрушил, Рома. А я просто не дам тебе выйти сухим из воды. Ты будешь нести ответственность, понял? Не финансовую – плевать я хотела на твои алименты, у меня своих денег хватит ребёнка вырастить. А моральную. Ты будешь смотреть в глаза своим родителям, своим друзьям, своим коллегам и знать, что все в курсе, кто ты есть на самом деле. Вот это и будет твоим наказанием.
Он стоял, опустив плечи, и напоминал сейчас не того дерзкого парня, в которого Лика когда-то влюбилась, а побитого щенка. Но жалости к нему она не испытывала. Она всё сделала правильно, и отступать не собирается.
Рома молчал, видимо, понимая, что любые слова сейчас только усугубят его положение. Он медленно, как во сне, повернулся и пошёл в спальню собирать вещи. А Лика осталась в кухне, прислушиваясь к звукам его шагов, к шороху выдвигаемых ящиков, к позвякиванию вешалок. Она не плакала, слёзы придут позже, ночью, когда она останется одна в пустой квартире и будет разговаривать со своим ещё не рождённым, но уже таким любимым и желанным ребёнком. А сейчас она действовала. Набрала номер Ирины Станиславовны, потому что обещания нужно выполнять, и ровным голосом рассказала про беременность, и про предложение аборта, и про слова о «результате обмана». Трубка на том конце долго молчала, а потом Ирина Станиславовна, всегда такая интеллигентная и выдержанная, вдруг пообещала, что она «этого паршивца своими руками задушит и он к Лике на коленях приползёт обратно».
Ромка вышел через сорок минут с двумя большими сумками, не глядя ей в глаза, и, уже стоя на пороге, буркнул:
– Ты хоть понимаешь, что между нами всё кончено?
– Понимаю, – ответила Лика, провожая его взглядом. – Это ты ещё не понимаешь, что между нами только всё и началось. Настоящее. Без иллюзий.
Дверь за ним захлопнулась. Лика положила ладонь на плоский живот и прошептала в пустоту:
– Ничего, маленький, прорвёмся. Мама у тебя боевая, мама за нас двоих постоит.
Дальше события понеслись вскачь.
На следующий день Рома позвонил сам, и голос у него был затравленный. Видимо, мать уже провела с ним воспитательную беседу по полной программе. Он попросил о встрече, клялся, что осознал, что был неправ, что хочет всё исправить. Но Лика наотрез отказалась видеться с ним наедине, потребовала, чтобы он пришёл в присутствии Ирины Станиславовны и своего отца, которого она уважала – тот был военным в отставке, человеком слова и чести. Встреча получилась тяжёлой, душной, со слезами и криками, где отец Ромки, красный от стыда, буквально заставил сына извиниться и пообещать, что он будет принимать участие в воспитании ребёнка, даже если они с Ликой расстались. Рома сидел, вжав голову в плечи, и цедил сквозь зубы положенные фразы, а Лика смотрела на него и понимала: он лжёт. Всё показное, под давлением родителей, и никакого чуда не произошло, внутри он остался тем же испуганным эгоистом, только загнанным в угол. Но ей это и не нужно было. Ей нужна была не его любовь, ей нужно было, чтобы он публично признал свою ответственность, чтобы все услышали, и она этого добилась.
Через месяц его всё-таки повысили, вопреки её угрозам. Начальство, узнав о ситуации, решило, что личная жизнь их не касается.
Лика родила в срок, здоровую девчонку, которую назвала Марьяной, и в свидетельстве о рождении в графе «отец» поставила прочерк, потому что не хотела, чтобы этот человек имел хоть какие-то права на её дочь, пока не докажет, что достоин.
Рома приехал в роддом с букетом, мялся в коридоре, пытался заглянуть в лицо дочке, но Лика его не подпустила.
Шли годы. Марьяна росла смышлёной, красивой, характером – вылитая Лика, упрямая, острая на язычок. Рома появлялся в их жизни урывками, сначала пытался изображать заботливого папашу по выходным, но быстро сдулся, когда понял, что ребёнок – это не только розовые пяточки, но и бессонные ночи, сопли, капризы и полное отсутствие личного пространства. Платил алименты исправно, больше от страха перед общественным мнением, но близости с дочерью у него не было никакой.
Марьяна лет до пяти вообще звала его дядя Рома, а когда подросла и Лика ей спокойно, без истерик, рассказала правду, девочка сама не захотела с ним общаться.
«Он тебя обидел, мам, и меня не хотел. Зачем нам такой папа?» – сказала она однажды, и в этих простых детских словах было столько мудрости.
Лика вырастила дочь одна, без оглядки на мужское плечо, и вырастила её так, что та знала себе цену и не собиралась повторять материнских ошибок.
Ромка женился в тридцать два на какой-то двадцатидвухлетней девочке, наивной, восторженной, которая смотрела ему в рот, и быстренько родил двоих детей – уже «вовремя» и «как положено». Но Лика знала от общих знакомых, что счастья в той семье нет, что он так и остался инфантильным мужиком, который боится ответственности, и что молодая жена пилит его, потому что он предпочитает быть не мужем и отцом, а всё тем же мальчиком, который хочет «жить для себя». Каждый раз, когда до Лики доходили такие вести, она не испытывала злорадства. Жизнь сама расставила всё по местам, без её участия.
А вчера Марьяна, уже пятнадцатилетняя, ершистая, с проколотым ухом в трёх местах и немыслимым цветом волос, подошла к матери и спросила в лоб, без подготовки:
– Мам, а ты хоть раз пожалела, что оставила меня тогда, когда он предложил аборт?
Лика отложила в сторону ноутбук с годовым отчётом, посмотрела в глаза дочери, в эти умные, совсем не детские глаза, и ответила честно, без утайки:
– Нет, Марьяш. Ни разу. Понимаешь, можно жалеть о чём угодно – о неудачных отношениях, о потерянных деньгах, о невыгодном контракте. Но жалеть о рождённом ребёнке невозможно, потому что это уже не твоя жизнь, а другая, отдельная, и она ценна сама по себе. А то, что твой биологический отец оказался слабаком, – ну так это его беда, не наша. Мы с тобой справились.
Марьяна хмыкнула, как-то по-взрослому понимающе, и ушла к себе в комнату, включила музыку. А Лика ещё долго сидела, перебирая в памяти всё, что случилось за эти годы, и думала о том, что самое главное в жизни – это вовремя понять, с кем ты имеешь дело, и не бояться остаться одной, потому что одиночество с ребёнком на руках – это вовсе не пустота, а совсем другая, гораздо более полная и настоящая жизнь, где нет места иллюзиям.
