Лена в то утро с самого рассвета на ногах была, хотя никто её не просил так стараться. Сын всего лишь предупредил за два дня, что зайдёт вечерком с подругой. Познакомить, мол, мам. Приготовь чего-нибудь лёгонького, без фанатизма.
А Лена, конечно, сразу в голове меню на четыре перемены выстроила, как будто не девушку в гости ждала, а делегацию из голодного края.
Муж её, Николай, только хмыкал из угла, глядя, как жена надраивает и без того чистую плиту, и бурчал под нос, что двадцать семь лет парню, не мальчик уже, чего ты над ним трясешься, как над школьником. Но Лена только отмахивалась. Она всегда считала, что первое знакомство с избранницей сына это как смотрины в старину. И тут хоть разбейся, а всё должно быть по высшему разряду, чтобы будущая родня не подумала, будто они тут бегают в засаленных халатах.
К приходу гостей она и правда развернулась на полную катушку. Заливное из судака с лимонными дольками, салат с языком и солёными огурцами, два вида горячего, потому что никогда не угадаешь, что человек любит, и даже компот из сухофруктов в высоком кувшине, накрытом льняной салфеткой. Коля, глядя на это великолепие, только присвистнул и сказал, что на такие харчи можно и министра заманивать, не то что девчонку. А Лена нервно поправила скатерть и глянула в зеркало в прихожей. Платье тёмно-синее, бусы неброские, причёска аккуратная. Всё чин по чину, как и положено будущей свекрови, которая хочет произвести впечатление женщины строгой, но справедливой.
Ровно в семь дверь распахнулась, и на пороге, заслоняя собой почти весь проём, стоял их Пашка, высокий, подтянутый, в светлой рубашке. Чуть позади него, переминаясь с ноги на ногу в новеньких балетках, улыбалась та, ради кого весь этот банкет и затевался.
Честно сказать, Лена сначала даже не поняла, что именно её так сильно смутило в облике гостьи. Просто в груди что-то дёрнулось, будто она шагнула в тёмную комнату и налетела плечом на косяк. Девушка шагнула вперёд, протянула пухлую ладошку и представилась:
— Карина, очень приятно. Я про вас столько слышала. Паша все уши прожужжал, какая вы хозяйка.
Лена, машинально пожимая эту мягкую руку, всё никак не могла оторвать взгляда от фигуры девушки. Платье на Карине было нарядное, с вышивкой по подолу, явно дорогое и подобранное со вкусом. Но сидело оно на теле таких необъятных размеров, что швы, казалось, держатся исключительно на честном слове и добросовестности производителя. Огромный, колышущийся при каждом шаге живот перекатывался под тканью, как тесто в квашне, ноги в тех самых балетках отекали над краями обуви желтоватыми булками, а полные руки с ямочками у локтей заканчивались короткими пальцами, на которых поблёскивал аккуратный маникюр, странно смотревшийся на таких толстых кистях.
— Ну, чего застыли, проходите, — Николай вырулил из зала, пихнул жену локтем. — Карина, тапочки вот, берите любые. Мы люди простые, без церемоний.
Карина, мило улыбаясь и чуть задыхаясь после подъёма на третий этаж, стащила балетки, нагнулась за тапками. И в этот момент Лена увидела, как натянулась ткань платья на спине, обрисовывая складки жира, перетянутые бретельками бюстгальтера, словно колбасные батоны, перевязанные шпагатом. Ей стало дурно, но она сцепила зубы и заставила себя пройти на кухню, потому что нужно было раскладывать закуски, а не стоять столбом в коридоре.
За стол уселись быстро. Коля тут же разлил по стопкам свою знаменитую наливочку на черноплодке, которую берёг для особых случаев, и принялся расспрашивать гостью, кто она, откуда, чем занимается. Карина отвечала охотно, смеялась грудным смехом и вовсе не комплексовала. Наоборот, чувствовала себя совершенно свободно, словно пришла к старым знакомым, а не на смотрины к потенциальным свёкрам. Выяснилось, что ей двадцать пять, работает она бухгалтером в строительной конторе, живёт с мамой в соседнем районе, любит вышивать крестиком и обожает сладкое, особенно песочное печенье с варёной сгущёнкой, которое, кстати, и принесла в подарок в нарядной коробке из кондитерской.
Лена слушала всё это, натянуто кивала, пододвигала тарелки и внутренне кипела, как перегретый чайник. Больше всего её бесило даже не то, что девушка толстая, в конце концов, люди всякие бывают, и полнота полноте рознь, а то, с какой скоростью исчезала с тарелок еда.
Карина не клевала деликатно, как это делают девицы, желающие показать, что они едят как птички, и не отказывалась от добавки, смущаясь и краснея. Нет, она накладывала себе заливного столько же, сколько Коля, хрумкала огурцами, макала хлеб в соус, с аппетитом уплетала пирожные, и при этом ещё успевала нахваливать каждое блюдо, причмокивая и вытирая уголки губ салфеткой с такой безмятежной радостью, будто это был лучший вечер в её жизни.
— Ой, тёть Лен, вы мне рецептик салата дайте. Я маме сделаю, она язык обожает, — щебетала Карина, пододвигая к себе вазочку с хреном. — У вас прямо дар, честное слово. Так всё вкусно, я бы каждый день к вам ходила обедать.
Она захохотала, и её щёки, и без того круглые, как сдобные пышки, затряслись мелкой дрожью, а тройной подбородок легонько заколыхался над воротом платья. Паша, сидевший рядом, даже не улыбнулся. Он смотрел на свою Карину с таким откровенным обожанием, что Лене захотелось швырнуть в него вилкой. Никогда, ни разу за все двадцать семь лет она не видела, чтобы сын так глядел хоть на одну женщину. А тут сидит, подперев щёку рукой, и буквально пожирает глазами эту необъятную тушу, которая в данный момент деловито подчищает остатки заливного с общего блюда.
— Паш, ты бы хоть салат поел, а то так и останешься голодным, — не выдержала Лена.
— Да я, сыт, мам,— отозвался Пашка, не поворачивая головы. — Кариша, тебе ещё компота налить?
В этот момент Лена встретилась глазами с мужем, и Коля, много лет изучавший выражение лица своей супруги и знавший, когда лучше промолчать, а когда всё-таки вмешаться, сделал ей страшные глаза и незаметно показал кулак под столом. Жест, означавший «сиди тихо, не начинай, потом поговорим».
Но Лену уже несло, её буквально распирало от увиденного и услышанного, от этого безмятежного чавканья, от того, как Карина между делом расстегнула верхнюю пуговицу платья, потому что ей, видите ли, стало жарко после горячего, и показалась грудь необъятного размера.
— Карина, а вы не боитесь за здоровье? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал заботливо, а не обвинительно. Но получилось плохо, и Коля немедленно поперхнулся компотом и закашлялся. — Ну, я к тому, что молодая ещё, впереди семья, дети. А с таким весом, говорят, тяжеловато бывает выносить, и родить. Вы у врачей-то наблюдаетесь?
За столом повисла очень красноречивая пауза, в течение которой Карина перестала жевать, аккуратно положила вилку на край тарелки, вытерла губы и подняла на будущую свекровь совершенно спокойные, подведённые коричневой подводкой глаза. В глазах не было обиды, только снисходительная усмешка человека, привыкшего к подобным вопросам и давно заготовившего на них ответы.
— Наблюдаюсь, тёть Лен. Раз в полгода полный чекап прохожу, — сказала она миролюбиво. — У меня давление в норме, сахар в норме, холестерин, правда, чуть завышен, но эндокринолог говорит, что по моим анализам он ожидал картины гораздо хуже. Так что я пока в плюсе. А насчёт детей, так я планирую худеть, но не к какому-то сроку, а когда буду готова морально. Садиться на диету из-под палки, это верный путь к срыву и обратному набору с довеском. Мне психотерапевт объяснял.
— Психотерапевт? — Лена ухватилась за это слово, как утопающий за соломинку. — А что, и психотерапевт уже нужен? Прямо в двадцать пять лет? Да мы в твои годы вообще не знали, что это за зверь такой. Жили себе, работали, рожали. И никаких терапевтов, никаких эндокринологов.
Карина снова улыбнулась, на этот раз чуть шире, так что на круглых щеках обозначились ямочки. Лена с ужасом поняла, что та даже не собирается обижаться или оправдываться, а воспринимает её нападки как нечто не стоящее серьёзного раздражения, вроде жужжания назойливой мухи.
— Так то ж в ваше время, тёть Лен. И экология другая была, и продукты не напичканы пальмовым маслом, и стрессов поменьше, — она взяла из вазочки печенье, которое сама же и принесла, и с удовольствием откусила половину. — А сейчас что? Сидишь в офисе с девяти до шести, дышишь кондиционированным воздухом, на обед бегаешь в «Пятёрочку», потому что нормальную столовую днём с огнём не сыщешь. Вечером ползёшь домой по пробкам два часа, и единственная радость вкусно поужинать и лечь под одеяло с сериалом. Многие набирают вес, я не одна такая. Я над собой работаю, а не пускаю всё на самотёк. Это же хорошо, разве нет?
Лена не нашлась, что на это ответить, и только поджала губы, выразительно глядя на мужа, который с преувеличенным интересом изучал узор на своей тарелке. Паша, всё это время молчавший, наконец оторвал взгляд от Карины и посмотрел на мать тяжёлым взглядом, от которого ей вдруг стало не по себе. Так обычно смотрят взрослые люди на расшалившихся детей, когда те переходят границы дозволенного.
— Ма, может, хватит? — произнёс он негромко.
— А чего такого я спросила? — она сделала невинное лицо и даже руками всплеснула. — Здоровье важно, сам же понимаешь. Ты у нас медик, хоть и бывший, должен разбираться, что к чему.
Пашка и правда два года отучился в медицинском, прежде чем понял, что вид крови его не вдохновляет, и перевёлся в инженерный. Он обнял Карину за плечи, причём его рука утонула в мягкой ткани платья, как в подушке, и прижался щекой к её виску. Жест настолько интимный и собственнический, что Лену передёрнуло, будто она подглядывала за чем-то запретным.
— Ма, ты не за здоровье переживаешь, ты переживаешь, что люди скажут, — сказал Паша с прямотой. — Ну скажут и скажут, нам-то что? Я с Кариной встречаюсь, а не с соседями. Мне с ней хорошо, мне с ней весело, и это наше личное дело, договорились?
Карина тихонько фыркнула, погладила его по колену и сказала, что ничего страшного. Тётя Лена просто волнуется, это нормально. У всех родителей такая реакция, когда сын приводит девушку, которая не вписывается в стандарты. И слово «стандарты» она произнесла так, будто это было какое-то ругательство, будто она эти самые стандарты уже лет десять как послала куда подальше и ни капли об этом не жалела.
Вечер кое-как дотянули до десерта. Хотя чай Лена разливала уже с каменным лицом, механически пододвигая конфеты и сахарницу. Карина, ничуть не смущённая напряжённой атмосферой, умяла два больших куска бисквитного рулета, запила чаем и принялась помогать убирать со стола, несмотря на протесты хозяйки. Она сгребла гору тарелок своими толстыми руками, ловко составила их пирамидой и унесла в мойку, где принялась споласкивать под краном с такой сноровкой, что сразу стало ясно, что к хозяйству приучена.
— Вы не думайте, тёть Лен, я не объедаю вашего сына, — сказала она вдруг, стоя спиной к Ленке и намыливая губку. — Мы в ресторанах почти не бываем, я готовлю сама, диетическое в основном, курица на пару, рыба, овощи. Просто сегодня праздник, можно же иногда расслабиться. И я работаю, между прочим, зарабатываю неплохо, на еду себе хватает и на одежду тоже, так что Паша не разорится.
Лена замерла на пороге, услышав этот монолог, произнесённый всё тем же миролюбивым голосом, и поняла, что её только что очень вежливо, очень деликатно, но поставили на место. Причём сделала это девчонка так, что и придраться не к чему. Слова-то правильные, интонация уважительная, но внутри каждого предложения звенит стальной стержень человека, который принимает себя целиком и не собирается оправдываться за то, какой его создала природа.
Около десяти вечера Паша засобирался провожать Карину до дома. Такси выходило недёшево, но он и слушать не хотел ни о каких автобусах. Вызвал машину.
Когда они ушли, Коля уселся в кресло перед телевизором, пощёлкал каналами. Нашёл футбол и сделал вид, что страшно увлечён счётом на табло, хотя Лена знала, что он готовится держать оборону. И она начала, с лицом человека, которого жестоко обманули в лучших надеждах.
— Ну и где, Коль, ты видел такое? — её голос дрожал от возмущения. — Ты посмотри, кого он привёл! Это ж не девушка, это цистерна! Сто тридцать кило, если не все сто сорок! И она даже не стесняется, ржёт, как лошадь, жрёт в три горла, и разговоры у неё про психотерапевта, про принятие себя, про бодипозитив этот долбаный. Что это вообще такое, Коля, ты мне можешь объяснить?
Николай вздохнул, выключил звук телевизора и повернулся к жене всем корпусом.
— Лен, ты того, поостынь маленько, — начал он примирительно. — Ну толстая, ну ест много, дальше-то что? Парню двадцать семь, не пацан уже. Он сам разберётся, кто ему нужен, а кто нет. Ты вспомни, как мы с тобой начинали. Моя мать тебя тоже не сразу приняла. Говорила, что ты костлявая и готовить не умеешь. А ничего, прожили тридцать лет, и борщ у тебя лучший.
— При чём тут твоя мать?! — Лена швырнула полотенце на стул и принялась мерить шагами комнату, заламывая руки, как актриса в плохом спектакле. — Твоя мать просто вредная была, а я о здоровье думаю, о будущем! Она ж родить не сможет, Коля, ты это понимаешь? С таким весом какая беременность, какие дети? Ты хочешь, чтобы наш единственный сын остался без потомства? Чтобы он всю жизнь нянчился с этой тушей, возил её по врачам, лечил диабет, сердце, суставы. У них у всех в сорок лет суставы летят и давление под двести, я читала, я знаю!
Она остановилась посреди комнаты и пристально уставилась на мужа, ожидая поддержки, сочувствия, возмущения. Любого отклика, который подтвердил бы, что она не сошла с ума, что её материнский инстинкт не врёт и что ситуация действительно катастрофическая. Но Коля только почесал лысеющую макушку и, видимо, решив, что дипломатия не сработала, перешёл к тяжёлой артиллерии.
— Слушай, а ты с Пашкой-то разговаривала? — спросил он, прищурившись. — Ты спросила, как он с ней познакомился, что у них общего, какие планы? Может, она умная, добрая. Может, она ему душу лечит после того, как его Алина бросила два года назад и он чуть в петлю не полез от тоски? Нет, ты про заливное и про вес, да?
Лена резко развернулась и ушла на кухню, потому что продолжать этот разговор означало бы признать, что муж в чём-то прав, а признавать этого она сейчас не могла и не хотела. Слишком силён был шок от увиденного, слишком глубоко засела обида на сына, который мало того что выбрал не пойми кого, так ещё и выставил её перед этой девицей дурой с предрассудками.
Она просидела на табурете, бездумно разглаживая край скатерти, пока не услышала, как поворачивается ключ в замке. Паша вернулся, и по его шагам в прихожей Лена сразу поняла, что настроение у него не самое радужное. Он вошёл на кухню, сел напротив матери, положил на стол пачку сигарет, которую сразу же убрал обратно в карман, заметив её осуждающий взгляд, и заговорил, не дожидаясь вопросов.
— Мам, давай начистоту, а? Только без этих твоих штучек, намёков и заламывания рук. Что тебя конкретно не устраивает, кроме того, что Карина толстая? Ты мне перечисли пункты, я хочу понять.
Он говорил спокойно, как говорят с неразумными стариками, которых не хочется обижать резким словом, но и спускать им глупости тоже нельзя. Лена поджала губы, чувствуя, как предательски начинает дрожать подбородок от того, что она не может найти правильных аргументов, которые дошли бы до этого взрослого, упрямого мужчины, бывшего когда-то её маленьким Пашенькой, лопавшим манную кашу и боявшимся грозы.
— Пункты тебе? — переспросила она. — Пожалуйста. Первое — она безобразно толстая, и ты сам это видишь не хуже меня. Второе — она ест как не в себя. Третье — она даже не пытается худеть, она, видите ли, принимает себя, это сейчас модно, да? Четвёртое — с таким весом детей не рожают, это медицинский факт, а ты у нас почти врач, должен понимать. Пятое — она будет болеть и ты будешь её лечить до конца жизни. А когда она сляжет в сорок пять, ты станешь сиделкой при трёхстах килограммах живого веса, и никакой любви тебе на это не хватит, запомни мои слова.
Паша выслушал эту тираду, не перебивая, только забарабанил пальцами по столешнице. Когда мать закончила, он вздохнул, потёр переносицу и сказал такое, от чего Лена чуть не свалилась с табурета.
— Мам, а ты в курсе, что она уже беременна? Шестнадцать недель, и никаких проблем ни у неё, ни у плода нет. Анализы идеальные, давление как у космонавта, сахар в норме, врач сказал, хоть в космос отправляй.
Лена открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Горло перехватило спазмом, а перед глазами поплыли цветные круги. Беременна! Шестнадцать недель. И ни слова, ни полслова матери, которая тут с ума сходит, сервизы намывает, заливное готовит. А они, оказывается, давно уже всё решили, и она, Лена, последняя, кто об этом узнал.
— Ну ты чего молчишь-то? — Паша криво усмехнулся. — Ты ж переживаешь о потомстве, о внуках. Так вот, будет тебе внук или внучка, радуйся. Карина здорова, обследована вдоль и поперёк. И если ты думаешь, что толстые женщины не рожают, то я тебя огорчу — рожают, и ещё как. У них тазовое дно покрепче, чем у худышек, так что схватки проходят легче, это тебе любой акушер подтвердит.
— Получается… — прошептала Лена одеревеневшими губами. — Получается, ты мне врал? Ты приходил домой, рассказывал про работу, про друзей, а про то, что ждёшь ребёнка, ни гу-гу? Ты за кого меня держишь, Павел? За врага?
— Да не врал я, мам, — он поморщился, как от зубной боли. — Я просто знал, что ты устроишь вот это вот всё. Знал, что ты начнёшь смотреть, взвешивать, оценивать. И Карина боялась этого знакомства больше, чем первого скрининга, больше, чем родов, честное слово. Мы специально тянули до тех пор, пока уже живот не спрячешь, чтобы поставить вас с отцом перед фактом — вот мы, вот наша семья, принимайте такими или не принимайте, третьего не дано.
С этими словами он поднялся, и, уже стоя в дверях кухни, бросил через плечо последнюю фразу, которая ударила Лену наотмашь, лишив остатков самообладания:
— И да, мам, если ты думаешь, что я на ней женюсь из жалости или потому что она забеременела, то ты меня совсем не знаешь. Я её люблю, и она меня любит, и мы будем вместе, нравится тебе это или нет. А заливное было действительно вкусное. Карина просила передать отдельное спасибо.
Лена осталась в кухне одна, в тишине, нарушаемой приглушённым голосом футбольного комментатора из зала, где Коля, скорее всего, слышал весь разговор от начала до конца, но предпочёл не вмешиваться.
Она сидела, бездумно глядя на сахарницу, на смятые салфетки, на тарелку с крошками от печенья, и прокручивала в голове каждую секунду прошедшего вечера. Как Карина улыбалась, как споласкивала посуду, как поправляла платье, чуть натягивая его на живот, и этот жест теперь обрёл совершенно другое, пугающе конкретное значение.
Прошло три дня. Паша ушел и не звонил. Молчание сына давило на Лену, и она ловила себя на том, что постоянно поглядывает на телефон, вздрагивая от каждого уведомления в мессенджерах, которые неизменно оказывались либо спамом, либо сообщениями от подруг с дачными новостями. Коля ходил мрачнее тучи, отпускал язвительные реплики вроде «доигралась, мать, поздравляю».
На четвёртый день Лена сдалась и сама набрала Пашу. Гудки тянулись недолго и раздался его голос.
— Мам, привет. Извини, не звонил, дел по горло. Мы Каришу на сохранение положили, тонус матки, ничего серьёзного. Но врачи перестраховались.
У Ленки внутри что-то дёрнулось. Не злорадство, нет, а совершенно неожиданное, острое беспокойство, которое она поначалу даже не опознала как тревогу за будущую невестку и ещё не рождённого внука.
— Как положили? Куда? В какую больницу? Паш, ты мне зубы не заговаривай, что за тонус? Откуда? Ты говорил анализы идеальные, а тут вдруг стационар?
— Ну идеальные-то идеальные, а тонус бывает у любой, независимо от веса, — в голосе Паши послышалась тень привычной иронии, но быстро угасла. — В двадцать четвёртую. Тут хорошие врачи, завотделением Каришу знает и не делает круглые глаза при виде её веса, в отличие от некоторых.
Последнюю фразу Лена проглотила молча, потому что крыть было нечем.
— Я приеду, — сказала она неожиданно для самой себя и тут же испугалась собственной решимости, но отступать было поздно, слово вылетело. — Завтра же приеду. Скажи, что можно принести, чего ей хочется. Может, фруктов, может, йогуртов каких-то диетических. Ей питаться надо хорошо, двое же теперь.
Пашка замолчал так надолго, что Ленка уже решила, что связь прервалась, и начала тыкать в экран, проверяя, не сбросился ли вызов. Но потом услышала потеплевший голос сына.
— Приезжай, мам, если не шутишь. Она будет рада, она всё время про тебя спрашивает. Переживает, что вы с ней не подружились. Привези пирожков, если не трудно, только с яблоками. Ее почему-то на солёное не тянет, а на сладкое и мучное, спасу нет.
Лена положила трубку, постояла с минуту, прижав руку к груди, где сердце колотилось непривычно часто и тревожно.
— Коль, Карина в больнице, — сообщила она, и голос её впервые за последние дни прозвучал не истерично, а растерянно, как у человека, который только что обнаружил, что земля под ногами вовсе не такая твёрдая, как ему казалось. — И мне завтра к ней ехать, пирожки везти. Как думаешь, с яблоками лучше или с вишней?
— С яблоками, Лен. И творога купи обезжиренного, и бананов, и может, книжку какую-нибудь, развлечь девчонку. И захвати валерьянку, но не ей, а себе.
На следующий день, ровно в двенадцать, Лена стояла в больничном вестибюле с пакетом пирожков, тщательно завёрнутых в полотенце, чтобы не остыли по дороге. Она поднялась на третий этаж, нашла нужную палату и остановилась перед дверью, собираясь с духом и репетируя в голове первые фразы.
Карина сидела на кровати, обложенная подушками, в широком больничном халате, и читала какой-то журнал. Увидев Лену, она отложила журнал и улыбнулась всё той же открытой улыбкой, в которой не читалось ни тени обиды или злорадства.
— Тёть Лен, вы всё-таки приехали! Паша сказал, а я думала, вдруг передумаете, — она похлопала ладошкой по краю кровати, приглашая садиться. — Проходите, не стойте. У меня соседка хорошая, но её сейчас на капельницы увели, так что можем спокойно поболтать.
Ленка села на краешек, положила пакет с пирожками на тумбочку.
— Я тут подумала, — начала она, глядя не на Карину, а на её живот, туго обтянутый халатом, — что была не права. Ну, в тот раз. Я ж не со зла, Кариш, ты пойми, я просто перепугалась. Пашка у нас один, свет в окошке, а тут ты, такая уверенная, сильная. И сразу видно, что он тебя слушается больше, чем меня, и это меня, дуру старую, задело.
Карина выслушала, не перебивая, и когда Лена замолчала, тихонько рассмеялась тем самым грудным смехом, который в прошлый раз так раздражал.
— Да какая ж вы старая, тёть Лен, вам и пятидесяти ещё нет, — сказала она и взяла с пакета пирожок, откусила с удовольствием. — А что я сильная, так это комплимент, между прочим. Спасибо.
Лена, сама того не замечая, взяла второй пирожок, откусила и принялась жевать, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах, как расслабляются мышцы лица. Они проговорили почти два часа. Обо всём сразу: о предстоящих родах, о том, где будут жить молодые после выписки, о том, нужно ли брать на свадьбу напрокат лимузин. Карина оказалась на удивление начитанной, с хорошим чувством юмора и трезвым взглядом на жизнь. К концу разговора Лена поймала себя на мысли, что обсуждать с ней семейные дела легко и приятно, и нет нужды цедить слова сквозь зубы, опасаясь непонимания.
Когда она уже собралась уходить, Карина вдруг окликнула её, и в голосе у неё впервые за всё время прозвучала неуверенность, почти детская просьба.
— Тёть Лен, а вы придёте ещё? Ну, навестить? А то Паша на работе целыми днями, мама моя в другом городе, а мне тут лежать ещё недели две. С ума сойти можно без общения.
Лена остановилась на пороге, обернулась и сказала без долгих раздумий:
— Приду, Кариш, конечно приду. Завтра же и приду, принесу борща домашнего, у меня борщ знаешь какой?
И когда она шла по больничному коридору к лифту, мимо каталок и медсестёр в синих униформах, то чувствовала себя не разбитой и злой, как неделю назад, а совершенно другим человеком. Тем, кто сумел переступить через собственную гордость, и в результате приобрёл нечто гораздо более ценное, чем иллюзорная правота.
Дома её ждал Коля, и когда Лена пересказала ему разговор с Кариной, он только хмыкнул в усы.
Через две недели Карину выписали, и Пашка привёз её в родительский дом на ужин. Уже не как гостью, а как полноправного члена семьи. Лена встретила их объятиями, и никто не вспоминал тот первый, неловкий вечер, потому что настоящее оказалось важнее прошлого. А будущее обещало быть большим и светлым, несмотря ни на какие килограммы.
