Лариса узнала новость в четверг, около четырёх дня. И новость эта пришла не от мужа, разумеется, а от его младшей сестры, Веры, которая позвонила под видом просто поболтать.
Вера, запыхавшись и явно нервничая, выпалила в трубку, что в субботу их мать, то есть свекровь Ларисы, Раиса Антоновна, приглашена на семейный обед в квартиру Виктора, и там, на этом обеде, будет та самая особа, которую Виктор последние два года именовал не иначе как «моя женщина».
Лариса выслушала Веру, поблагодарила её невозмутимым голосом, который выработала за годы работы старшим администратором в частной стоматологической клинике, и отключилась, не прощаясь.
А потом села на диван, положила телефон экраном вниз на подлокотник и произнесла вслух, обращаясь к фикусу Бенджамина, который стоял в углу и который Виктор забыл забрать при своём поспешном бегстве два года назад:
— Ну ни чего себе, Витюша! Значит, маму собрался с ней знакомить. А меня, выходит, два года мариновал, как сельдь в банке. Развода не просил, а теперь, значит, созрел. Интересно, с чего бы это? Она тебе ультиматум поставила или ты сам догадался, что пора бы уже определиться?
Фикус, разумеется, не ответил. Но Ларисе показалось, что его глянцевые листья как-то осуждающе дрогнули, и она добавила уже тише, но с той же ядовитой интонацией, которая всегда бесила Виктора:
— А ведь я ей, дуре, почти сочувствую. Два года жить с мужиком, который всё ещё женат, не видеть от него никаких решительных шагов и ждать, когда он соизволит представить тебя мамочке. И ведь она, наверное, радуется сейчас, платье выбирает. Думает, что это шаг вперёд, что это признание, что это почти предложение. А на самом деле это просто очередное представление, который Витя устраивает, чтобы всем вокруг доказать, что он самостоятельный. А сам при этом не способен даже в суд заявление отнести. Ой, дура, дура. И я дура, что до сих пор переживаю. Хотя, казалось бы, два года прошло, и почти всё уже переболело, перегорело. Даже воспоминания о том, как он храпел по ночам и разбрасывал носки по всей спальне, вызывают теперь не тоску, а брезгливое недоумение. Как я с ним вообще жила?
Лариса встала, подошла к зеркалу в прихожей и критически осмотрела себя: женщина тридцати семи лет, с хорошей стрижкой, которую она делала у проверенного мастера на Арбате, с дорогим, хоть и неброским макияжем, в домашних брюках из мягкого трикотажа и футболке с надписью «Я не циник, я просто реалист», которую ей подарила подруга на прошлый день рождения. Выглядела она, по собственному мнению, на твёрдую четвёрку с плюсом, а если надеть каблуки и платье, которое висело в шкафу с прошлого лета, то и на пятёрку можно было бы потянуть.
Но только вот идти в этом платье было некуда, потому что последние два года её личная жизнь представляла собой выжженное поле, по которому изредка пробегали какие-то робкие суслики в виде коллег по работе, предлагавших выпить кофе после смены. Но Лариса на это предложение неизменно отвечала отказом, потому что кофе с коллегами, это всегда неуклюжие попытки залезть к ней в душу. А душу она после ухода Виктора законопатила наглухо и ключи выбросила в мусоропровод вместе с его кружкой.
В пятницу вечером Лариса поехала к единственной подруге, которой ещё доверяла. К Ирке, с которой дружили со школы и которая знала всю подноготную их брака, включая такие подробности, которые Лариса даже родной матери не рассказывала.
Ира жила в трёхкомнатной квартире на Речном вокзале, доставшейся ей от бабушки, и работала удалённо в трёх фирмах одновременно, что позволяло ей не вылезать из халата до обеда и курить на балконе, когда вздумается. Лариса приехала к ней с бутылкой просекко и с порога, даже не сняв плаща, выложила новость таким тоном, каким сообщают о смерти дальнего родственника: вроде бы и жалко, но не настолько, чтобы плакать, а скорее, чтобы выпить и обсудить.
Ирка, выслушав, затянулась вейпом с запахом манго и выпустила облако пара прямо в потолок, а потом спросила, прищурившись:
— Погоди, Лар, то есть он два года с ней кувыркается, живёт в одной квартире, жрёт её борщи, но с мамой познакомить только сейчас на повестке? А что, два года он её прятал в шкафу, что ли, когда мать приезжала?
— А ты как думаешь? — Лариса скинула плащ на кресло и прошла на кухню, где уже стояли два бокала и тарелка с нарезанным лимоном, предусмотрительно подготовленные Иркой. — Он же маменькин сынок до мозга костей. Раиса Антоновна ему всю жизнь говорила, что он самый лучший, самый умный, самый красивый. А то, что он два года тянет с разводом и живёт с бабой, которая ему в матери годится, так это всё не его вина, это обстоятельства. Это Лариса не даёт развод. Хотя я ему сто раз говорила: Витя, сходи в загс, заплати пошлину. Я всё подпишу, мне от тебя ничего не надо, кроме того, чтобы ты исчез из моей жизни и больше никогда не звонил с вопросами, где твой зимний пуховик.
— А ему развод не нужен, — Ира открыла просекко. — Ему нужен статус женатого человека, потому что это так удобно. Перед друзьями он страдалец, которого жена не отпускает, хотя на самом деле это он не хочет отпускать, потому что развод — это раздел имущества, а у вас, если я правильно помню, квартира в ипотеке, и ты её исправно платишь, пока он снимает жильё и делает вид, что так и надо. Перед любовницей он жертва обстоятельств, которая вот-вот всё решит, но пока никак не может, потому что ты, злодейка, требуешь невозможного. А перед мамой он примерный сын, у которого временные трудности, но он их преодолеет. И вот теперь, когда любовница, видимо, взбунтовалась, он, скрепя сердце, решился на этот шаг. А шаг-то, если подумать, абсолютно идиотский. Знакомство с мамой это не предложение руки и сердца, это даже не обещание совместного будущего, это просто жест, который ничего не гарантирует. Но для таких дурочек, как его нынешняя пассия, видимо, означает, что её вот-вот введут в семью и признают полноправным членом.
— Или, знаешь, что ещё может быть? — Лариса залпом выпила полбокала и закусила лимоном. — Может, она сама захотела с мамой познакомиться. Потому что, согласись, два года ни разу не видеть мать мужчины, с которым живёшь, это как-то подозрительно. Может, она уже начала думать, что он её обманывает, что никакой мамы нет, а есть только жена, которую он скрывает, и паспорт с печатью, и ипотека, которую я выплачиваю, пока он тратит свои кровные на её капризы. И вот она такая: «Витя, я хочу увидеть твою маму!» А он: «Конечно, дорогая, в эти выходные, я как раз позвоню ей и всё организую». А сам сидит и думает, как бы так всё обставить, чтобы мама случайно не спросила, когда он наконец вернётся к жене. Раиса Антоновна, при всех её недостатках, женщина старой закалки и любовниц на дух не переносит, считая, что если уж женился, терпи до гроба. Она сама терпела своего покойного мужа, который пил, гулял, а потом взял и умер в сорок восемь лет от инфаркта, оставив ей трёхкомнатную квартиру.
Ирка разлила просекко по бокалам и спросила, понизив голос, хотя в квартире никого больше не было:
— Лар, а ты-то чего завелась? Ну познакомит он её с мамой, ну и что? Тебе-то какое дело? Ты ж его разлюбила, ты ж его видеть не можешь. Ты ж сама говорила, что если он сейчас придёт и встанет на колени, ты его пнёшь так, что он улетит в форточку. Чего тебя трясёт-то от этой новости?
— А вот этого я и сама не понимаю, — Лариса поставила бокал на стол и подпёрла подбородок кулаком. — Вроде бы всё прошло, всё отболело, все чувства выжжены калёным железом. А тут — бац! — и новость эта, как удар под дых. И я сижу и думаю: почему? Почему меня это задевает? Может, потому что это нарушает привычную картину мира, в которой он неопределившийся идиот, а я брошенная, но гордая жена, которая держит оборону? А теперь выходит, что он куда-то движется. Пусть и медленно, но движется, а я так и сижу в этой квартире с фикусом и плачу ипотеку. Или, может, меня бесит, что она, эта его любовница, получает то, чего я ждала пятнадцать лет: признания, включения в семью, какого-никакого, но статуса. Я ведь с его мамой первые пять лет нашего брака билась за каждый грамм уважения: она меня и готовить учила заново, хотя я и так неплохо готовила, и ведение хозяйства критиковала. Я ей доказывала, понимаешь, доказывала, что я достойна её сына, а эта девица просто пришла на готовое, пожила два года и уже нате вам — семейный обед в субботу, знакомство с мамой. А я, получается, зря старалась, да, Ир?
— Ну, во-первых, не зря, — Ирка поднялась и полезла в холодильник за сыром, потому что разговор явно требовал более существенной закуски, чем лимон. — Ты, в отличие от неё, хотя бы знаешь, что такое настоящая семейная жизнь, а не эти её иллюзии. Она ещё не знает, во что вляпалась. Она думает, что знакомство с мамой — это такой шаг к алтарю, а на самом деле это шаг в бездну. Раиса Антоновна её в бараний рог согнёт за первые полгода, если Виктор, конечно, захочет продолжать эти отношения после того, как мама выскажет своё авторитетное мнение. А во-вторых, тебя трясёт, Лар, не потому что ты его всё ещё любишь, а потому что ты привыкла быть главной женщиной в этой дурацкой истории, даже когда он ушёл. Ты привыкла, что он с тобой советуется, даже живя с другой. Ты привыкла, что ты центр, а вокруг тебя хаос, который ты худо-бедно контролируешь. А теперь он делает шаг, который отодвигает тебя на второй план. Ты чувствуешь, что теряешь власть над ситуацией.
Лариса задумалась над словами подруги, а Ира резала сыр толстыми ломтями прямо на разделочной доске, не утруждая себя сервировкой. Потом Лариса сказала:
— Знаешь, Ир, мне ведь на самом деле интересно, как она вообще на это согласилась. Два года жить с человеком, который не представляет тебя никому, не ведёт в загс, не говорит о будущем. Это же надо иметь какую-то особую психологию. Может, она его так любит, что готова ждать вечно? Или у неё самооценка ниже плинтуса, и она считает, что большего не заслуживает? Или, наоборот, она такая хитрая и методично, шаг за шагом, затягивает его в свои сети, и сегодня — мама, завтра — развод, послезавтра — свадьба. А там, глядишь, и квартира, которую я сейчас оплачиваю, станет их совместной собственностью, если я не успею что-нибудь предпринять.
— А что ты можешь предпринять? — Ирка отправила в рот кусок сыра и заговорила с набитым ртом. — Ты ж ему не жена уже фактически, только по документам. Имущество не поделено, да, но суд его поделит, если ты подашь иск. Что ты можешь? Устроить скандал? Приехать на этот семейный обед и закатить истерику? Это не в твоём стиле, Лар, ты слишком гордая для этого. Ты скорее зубы сожмёшь и сделаешь вид, что тебя это не касается, а потом будешь пить валерьянку и жалеть себя. Но есть и другой вариант: ты можешь просто отпустить эту ситуацию. Принять, что у него своя жизнь, а у тебя своя. Может, вместо того чтобы следить за тем, с кем он там знакомит свою маму, ты займёшься личной жизнью, потому что, извини меня, Лар, но два года без мужика, перебор.
Лариса хмыкнула и покрутила в пальцах пустой бокал, рассматривая блики на его гранях.
— Знаешь, Ир, бросаться в омут с первым встречным, который пригласит меня на ужин, я не готова. Мне нужно время, чтобы понять, чего я вообще хочу. Раньше я хотела, чтобы Витя вернулся, извинился, встал на колени, и мы бы зажили, как прежде. Только он бы стал заботливым и внимательным, а не тем эгоистичным болваном, которым был последние годы. Потом я хотела, чтобы он исчез, чтобы я о нём больше не слышала и не видела его фотографий в соцсетях, где он стоит с этой своей в обнимку и улыбается. А теперь я, кажется, хочу просто, чтобы эта история закончилась. Чтобы он наконец подал на развод, чтобы суд поделил имущество, чтобы я осталась в этой квартире одна, без его тени, без его вещей.
Ирка отложила нож и посмотрела на подругу изучающим взглядом, а потом спросила, и в голосе её прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с тревогой:
— Лар, а ты вообще знаешь, как её зовут, эту люб.овницу? Ты хоть раз видела её вживую или только на фотографиях? Ты вообще представляешь, с кем он живёт, кроме того, что ей на вид сорок пять и она работает то ли в салоне красоты, то ли в автосервисе, я так и не поняла из твоих прошлых рассказов?
— Её зовут Лена, — Лариса произнесла это имя с такой интонацией, с какой говорят о неприятном медицинском диагнозе. — Лена, работает в фитнес-центре, блондинка, худая, как вешалка. И, судя по тому, что я о ней слышала, абсолютно бесхарактерная особа, которая боится сказать Вите хоть слово поперёк. На фотографиях она всегда улыбается, но улыбка у неё какая-то натянутая. Я её видела один раз, случайно, в торговом центре: они стояли у витрины с мужскими часами, и она что-то ему говорила, а он её не слушал, уткнувшись в телефон. Она тогда выглядела так, словно привыкла быть на втором плане и не претендует ни на что большее. А теперь, выходит, она набралась смелости или терпение лопнуло, и она решила форсировать события. Что ж, удачи ей. Раиса Антоновна за две минуты определит, что Лена пересолила суп, что она неправильно сервировала стол, и что вообще такая худая женщина не может обеспечить её сыну полноценное питание. Я бы дорого заплатила, чтобы посмотреть на этот обед в прямом эфире, но, увы, трансляции не будет, а Вера мне подробности не расскажет.
Суббота наступила быстрее, чем Лариса ожидала. С самого утра она ловила себя на том, что то и дело поглядывает на часы и пытается представить, как именно проходит этот пресловутый семейный обед. Она знала, что Виктор обычно просыпается поздно, часов в одиннадцать, если ему не на работу. А Лена, наверное, встала ни свет ни заря, чтобы убрать квартиру, приготовить угощение и надеть лучшее платье.
Лариса представляла, как Лена накрывает на стол, как расставляет тарелки, как поправляет салфетки, как нервно поглядывает на дверь, ожидая приезда Раисы Антоновны. И как Виктор, зевая, выходит из спальни и говорит что-нибудь вроде: «Не суетись».
А Раиса Антоновна, вероятно, приехала ровно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже, с пакетом своих фирменных пирожков с капустой, которые она пекла накануне и которые, по её мнению, были лучшим мерилом кулинарных способностей любой женщины. Если пирожки Раисы Антоновны оказывались вкуснее, чем угощение хозяйки, то оправдаться было уже невозможно.
Лариса хорошо помнила эти пирожки и то, как свекровь впервые принесла их к ним в дом, когда они только поженились, и с тех пор каждый визит Раисы Антоновны сопровождался одним и тем же ритуалом: пакет с пирожками ставился на стол рядом с основным блюдом, и все, включая Виктора, должны были съесть по пирожку и похвалить. Иначе Раиса Антоновна обижалась, и обида её могла длиться неделями, проявляясь в телефонных звонках, во время которых она не называла Ларису по имени, а говорила «эта твоя жена».
К обеду Лариса не выдержала и позвонила Вере. Но та сбросила звонок, а через минуту прислала сообщение: «Потом. Мы ещё за столом». Лариса представила этот стол.
Виктор, скорее всего, сидит во главе стола и пытается шутить, чтобы разрядить обстановку, но шутки у него всегда были плоские, и в ответ на них Раиса Антоновна либо поджимает губы, либо говорит что-то вроде: «Витя, не паясничай,», а Лена выдавливает из себя вежливый смех. Вера наверняка ест молча, переводя взгляд с матери на новую родственницу и обратно, и мечтает только о том, чтобы этот обед поскорее закончился, а она могла бы уехать домой к мужу и детям.
После обеда, ближе к четырём, Вера всё-таки перезвонила, и по её голосу Лариса поняла, что новости будут так себе. Вера говорила быстро и тихо, чтобы никто не услышал, и в её тоне смешивались растерянность и какое-то смутное недовольство, причины которого Лариса не сразу поняла.
— Лар, ты только не психуй, но всё прошло… как-то непонятно, — Вера понизила голос до шёпота, хотя, судя по фоновым звукам, она уже вышла из квартиры и стояла на лестничной клетке. — Мама была, скажем так, не в своей тарелке, но не в том смысле, как мы ожидали. Она не критиковала, представляешь? Вообще. Ни слова про суп, хотя суп был жидковат, я сама заметила, ни слова про салат, хотя Лена недосолила. Раиса Антоновна съела даже похвалила, сказала: «Очень вкусно, Леночка, спасибо, что старались». Я чуть не подавилась. Витька сидел с таким лицом, будто он только что увидел инопланетян, а Лена сияла, как начищенный самовар, и всё подкладывала ей салаты. А мама ей улыбалась и спрашивала про работу, про родителей, про то, где она училась и чем увлекается. И Лена рассказывала, а мама кивала и говорила: «Это хорошо, это правильно, Витя у нас парень сложный, но с вами ему, видно, повезло». Вот так, Лар, слово в слово. Ты же помнишь, как она к тебе относилась первые годы? А тут — сразу «Леночка», сразу «повезло». Что за фигня?
Лариса слушала и чувствовала нерациональную обиду, даже не на саму Лену, а на весь этот нелепый миропорядок, в котором одним достаётся признание с первой минуты, а другие должны годами доказывать, что они не верблюды. Она ответила Вере ровным голосом, хотя внутри всё кипело и просило выплеснуться наружу:
— Что ж, Вера, значит, мама нашла себе новую любимицу. Или, что вероятнее, она просто поумнела с возрастом и решила, что не стоит сразу показывать когти, а лучше принять эту Лену, а потом постепенно начать её перевоспитывать, как она когда-то перевоспитывала меня. Ты помнишь, как она мне дарила книги по домоводству на каждый день рождения? И как она мне звонила в восемь утра в субботу, чтобы сообщить, что я, по её мнению, неправильно стираю рубашки Вити, и что она сейчас приедет и покажет, как надо? Может, она просто устала бороться, а Вер? Или Лена уже ждёт ребёнка, и теперь свекровь будет носиться с ней как с писаной торбой? Ты не слышала ничего такого? Нет? Ладно, неважно. В любом случае, меня это уже не касается. Пусть живут. Пусть знакомятся. Пусть женятся, если хотят. Только пусть Витя уже наконец подаст на развод, и я буду свободна, как птица, а не как привязанная к дереву собака, которая бегает по кругу и не может разорвать цепь.
Вера помолчала, а потом добавила тоном человека, который хочет что-то сказать, но боится, что его неправильно поймут:
— Лар, а ты сама как? Держишься? Я знаю, что тебе, наверное, тяжело это слышать. Мне и самой как-то не по себе, будто мы все тебя предали, хотя я лично ни в чём не виновата. Но ты знай: я всегда на твоей стороне, что бы ни случилось. Ты мне как сестра была все эти годы, и я не хочу, чтобы мы из-за этого дурака теряли друг друга. И ещё: знаешь, что самое противное во всей этой ситуации? Я заметила, что Витька во время обеда почти не смотрел на Лену. Он смотрел в телефон, в тарелку, на маму, на меня, но не на неё. Она ему что-то говорила, а он отвечал, не поднимая головы. И знаешь, мне показалось, что она это заметила, но сделала вид, что всё нормально. А может, она настолько привыкла, что уже не обращает внимания. Как по-твоему, Лар, у неё вообще есть шанс на нормальную жизнь с ним, или она обречена повторить твой путь, только в ускоренной перемотке?
Лариса хотела ответить что-то резкое, ядовитое, что-то вроде «не мои проблемы, пусть сами разбираются», но вдруг поняла, что ей, как ни странно, жаль эту Лену, которую она никогда не видела вблизи, но чью судьбу теперь могла предсказать с точностью до деталей. Она проговорила медленно, взвешивая каждое слово:
— Вера, у неё шанс есть. Шанс есть у всех. Вопрос только в том, на сколько её хватит. Меня хватило на пятнадцать лет, потому что я упрямая, как ослица, и потому что я верила, что могу его изменить. А она, может быть, умнее меня и сдастся раньше, или наоборот будет терпеть до седых волос. Но это уже не моя история. Я своё оттерпела. И знаешь, что я тебе скажу? После нашего развода я, пожалуй, поеду куда-нибудь отдохнуть. В Испанию, например. У меня есть знакомая, которая открыла там маленький отель на побережье, и она меня уже три года зовёт, а я всё не могла, потому что то ипотека, то работа, то этот дурак с его проблемами. А теперь, когда он наконец от меня отстанет, я поеду. И плевать на всё. И пусть он со своей Леной и со своей мамой живут как хотят. Я своё право на счастье ещё не использовала.
Она положила трубку и посмотрела на фикус, который стоял всё там же, в углу, и который, кажется, стал ещё выше и зеленее за те два года, что Виктор не заходил в эту квартиру. И вдруг Лариса ощутила облегчение, почти физическое. Мысли стали яснее, и даже перспектива платить ипотеку в одиночку ещё много лет не казалась такой уж мрачной. Она подошла к фикусу, поправила его горшок и сказала ему, как старому соратнику:
— Ну что, товарищ, дожили. Он теперь с мамой знакомит другую женщину, а мы с тобой тут стоим. И знаешь, мне почему-то кажется, что это не конец, а только начало. Начало очередного витка этого дурацкого сериала под названием «Лариса и её бывший муж». Но одно я тебе обещаю: больше я в нём не участвую. Пусть сами играют свои роли, а я, пожалуй, напишу заявление на развод сама. Хватит. Наигралась.
Вечером того же дня Лариса села за кухонный стол и достала из ящика стопку документов, которые собирала ещё полгода назад, но так и не решилась пустить в ход. Свидетельство о браке, копии паспортов, выписки из банка по ипотеке, всё было разложено по папкам, аккуратно, как она любила. Она включила ноутбук, нашла образец искового заявления о расторжении брака, скачанный когда-то на всякий случай, и начала заполнять пустые графы, вбивая данные. Ей не хотелось ни плакать, ни звонить Виктору с упрёками, ни жалеть себя. Ей хотелось только одного: чтобы завтра наступило поскорее, чтобы можно было отнести заявление в суд, заплатить пошлину и поставить точку в этой затянувшейся истории, которая отняла у неё пятнадцать лет жизни.
Она допечатала последнюю строку, сохранила файл и закрыла ноутбук. Потом встала, потянулась и пошла в спальню, где на подоконнике лежала недочитанная книга, которую она начала месяц назад, но всё не могла продвинуться дальше двадцатой страницы из-за этой нервотрёпки. Теперь, кажется, настало время её дочитать. А там Испания, может быть, новые знакомства и уж точно никаких больше вестей о том, с кем и когда Виктор знакомит свою маму.
