Марина выкладывала яблоки в вазу, когда Виталий зашел на кухню и, не глядя на нее, полез в шкафчик за чашкой. Он долго гремел посудой, что-то переставлял.
Он вообще последние полгода стал каким-то дерганым, раздраженным на всё. Даже на то, как она дышит, как ходит, как складывает его носки. Марина замерла с яблоком в руке и приготовилась к очередной вспышке по поводу немытой вилки в раковине или того, что она опять забыла купить ему творог. Но он обернулся, и, скрестив руки на груди, посмотрел на нее так, будто она была не женой, с которой он прожил почти четверть века, а надоевшей соседкой по коммуналке, которая опять заняла очередь в ванную.
Марина машинально поправила выбившуюся из пучка прядь, заправила ее за ухо и уже открыла рот спросить, чего он грохочет с утра пораньше, в субботу, когда можно было бы и поспать. Но он опередил ее, заговорил первым, и голос его был пропитан такой брезгливостью, что она даже не сразу разобрала слова.
— Слушай, Марин, я с тобой в ресторан в пятницу не пойду. Неудобно просто, люди же смотрят. Что ты хочешь, ты бабка уже. Ну посмотри на себя, бабка и есть.
Он выговорил это, не понижая голоса, обыденно, словно сказал «вынеси мусор», и отвернулся к чайнику. Принялся его наполнять, а вода из крана била в жестяное дно с таким шумом, что Марине показалось, будто этот звук заполнил ей уши, вытеснив всё остальное.
Он не сказал, ты устала, давай закажем ужин домой или я не хочу туда идти, потому что там скучно и дорого, а именно припечатал жену, поставил клеймо и даже не поморщился.
Марина положила яблоко в вазу очень аккуратно, чтобы не дай Бог не уронить, потому что любое резкое движение сейчас могло бы ее разорвать. Она еле сдерживалась, чтобы не швырнуть эту вазу с фруктами в его сутулую спину в серой домашней футболке.
Семь лет разницы, которые всегда казались ей ее козырем, тем, что она младше, выносливее, вдруг обнулились одной его фразой. И он, ее пятидесятитрехлетний муж, который по утрам подолгу разглядывает в зеркале свои отеки под глазами и красит седые виски какой-то дрянью, назвал ее, сорока шестилетнюю женщину, бабкой. Абсурд был настолько чудовищным и диким, что Марина даже не нашлась что ответить. Она просто стояла и смотрела, как он, наполнив чайник, щелкает кнопкой и, не оборачиваясь, продолжает, будто вбивает гвозди по самую шляпку:
— Чего застыла? Обиделась? Ты в зеркало-то давно глядела при свете дня? Я ж не вру, я правду говорю. Не девочка давно. Какая разница, как называть, суть-то не меняется. Королева эпатажа, блин.
Это «королева эпатажа» он добавил с особым смаком, вспомнив, видимо, тот единственный раз, когда она после сорока пяти надела красное платье с открытыми плечами на день рождения к его сестре. Та потом шептала, что «Мариночка-то наша, видать, в отрыв пошла, молодится не по возрасту». Виталик тогда промолчал и заступиться не попытался. Отвез их домой и всю дорогу дулся. А теперь, спустявремя, вытащил этот козырь, словно специально держал его в рукаве для решающей партии.
Марина молча развернулась и вышла из кухни в коридор, где на вешалке висело ее пальто, а на полке стояла сумка. Не отдавая себе отчета, она начала натягивать сапоги, заматывать шарф, искать ключи от машины, которые, как назло, провалились куда-то в подкладку. Мысли скакали, как белки в колесе, и в голове билась только одно, повторяясь на все лады: «Он назвал меня бабкой, меня, у которой еще в прошлом году в баре спрашивали паспорт, меня, у которой кожа лучше, чем у его тридцатишестилетней, с которой он трах.ался два года назад».
Марина слышала, как муж громыхнул чайником о подставку и пробормотал себе под нос — «обиделась на правду». Она даже не стала вслушиваться, потому что каждое его слово сейчас было бы как наждачной бумагой по открытой ране.
В машине она завела двигатель и просто сидела, глядя на мокрый асфальт перед домом, на лужи, в которых отражалось серое небо, и на соседского кота, нагло разлегшегося прямо по центру газона.
Два года назад, когда она нашла в его телефоне переписку с некой Алиной, где та скидывала ему свои фото в нижнем белье и писала «котик, жду не дождусь, когда ты приедешь и согреешь меня», мир рухнул в одночасье. В тот вечер она орала так, что охрипла. А потом, когда он ушел ночевать к другу, сидела на полу в ванной и думала, что жизнь кончена. Что ей сорок четыре, и она никому не нужна, что надо подавать на развод и делить квартиру, дачу и бизнес.
Но он вернулся на третий день, встал на колени, плакал, говорил, что это была ошибка, что эта Алина сама его окрутила, что ему нужна только она, Марина, его жена, его семья. Что двадцать лет вместе не перечеркнуть случайной интрижкой.
Марина поразмыслив, решила дать ему шанс. Проглотила обиду, запихала ее куда-то глубоко под ребра и попыталась жить дальше. И вот теперь — «ты бабка». Это было даже больнее, чем измена, потому что там, в измене, была хотя бы какая-то извращенная логика, а здесь пренебрежение, такое бытовое, выдержанное, как хорошее вино. Пренебрежение, которое копилось годами и наконец выплеснулось наружу.
Она заехала в какой-то случайный двор в центре, припарковалась у детской площадки и, достав телефон, набрала свою старшую сестру, Лену, которая жила в другом районе и работала патологоанатомом в городском морге, а потому имела на жизнь взгляд трезвый, циничный и совершенно лишенный сантиментов. Сейчас Марине было нужно не утешение, а встряска, чтобы кто-то сказал ей, что она не сходит с ума.
— Лен, привет. Я к тебе заеду через полчаса? Или ты на смене? — голос ее звучал ровно, но сестра сразу уловила ноту, которую Марина включала только в моменты крайнего душевного раздрая.
— Я дома сегодня, отсыпаюсь после суток. Приезжай, конечно. Что у тебя там? Опять твой кобель что-то учудил? — Ленка зевнула в трубку.
— Учудил, — коротко ответила Марина. — Назвал меня бабкой. Сказал, что ему стыдно со мной в ресторан идти, потому что я бабка.
Лена выдала такую матерную тираду, от которой у Марины даже уши слегка запылали, хотя она сама была далеко не монашка и за словом в карман не лезла. Ленка материлась минут пять, не переставая, в самых изощренных выражениях, перемежая их медицинскими терминами, и завершила свою речь фразой:
— Я этому хмырю, когда он умрет, такое вскрытие устрою! Каждый орган по кусочкам разложу и подпишу: «Мозг идиота, вес ноль граммов». Пусть только попадется мне на стол. Ты где сейчас? Давай дуй ко мне, я пока яичницу пожарю, и ты мне всё по порядку расскажешь, поняла?
Марина отключилась и поехала к сестре, ведя машину почти на автомате и вспоминая тот день, когда она простила его. Как он стоял перед ней с букетом дурацких белых роз и говорил: «Мариша, это был просто се.кс, понимаешь? Просто тупой се.кс, ничего не значащий. Она молодая, энергичная, но с ней даже поговорить не о чем. А ты совсем другое, ты моя семья, моя опора, прости меня, дурака».
И она, слушая его, чувствовала, как внутри что-то умирает, но одновременно и рождается циничное понимание того, что она нужна ему не как женщина. Она удобная, привычная, которая и ужин приготовит, и бизнес их совместный, мастерскую по ремонту бытовой техники, на себе тащит. А теперь, когда она перестала выглядеть так, как ему хотелось, когда она посмела постареть, по его мнению, он перестал стесняться ей об этом говорить.
Лена встретила ее на пороге в домашних штанах и старой футболке с черепом, с темными кругами под глазами после ночной смены, но с глазами горящими, как у коршуна. Она сунула Марине тапки, затащила на кухню, усадила на диванчик и, гремя сковородкой, принялась разбивать яйца, не переставая при этом возмущенно трясти головой и комментировать:
— Сорок шесть ей, бабка, вы посмотрите на него! А сам-то, сам! Плешь с кулак, пузо висит над ремнем, и эта крашеная седина, похожая на грязный снег. Это, значит, у нас се.кс-символ? И он тебе, той, что в прошлом году двадцатипятилетнего качка на фитнесе отшила, говорит такие вещи? Ты дура, Марин, что простила его тогда. Я тебе сразу сказала, что измену прощать можно, но только один раз и только если мужик после этого в лепешку расшибется, доказывая, что ты королева. А этот твой Виталик разве расшибался? Он поплакал три дня и забыл.
— Лен, ну хватит, — попыталась было остановить ее Марина, но Ленка только шваркнула лопаткой по сковороде так, что брызги масла полетели на плиту, и продолжила с удвоенной энергией:
— Чего хватит? Я тебе правду говорю. Он же тебя целенаправленно обесценивает. Это же классическая схема — сначала унизить, втоптать в грязь, а потом ходить королем на фоне «бабки». Может, у него опять кто-то на примете, а? Может, он себе уже новую нашел и теперь тебя морально готовит к тому, чтобы ты сама ушла и не претендовала ни на что? Ты вспомни, он же в прошлый раз так же начинал. Сначала придирки, потом ты стала «плохо выглядеть», а потом и переписка всплыла. Ты проверяла его телефон после того случая? Вообще смотрела? Или боялась?
Марина молча покачала головой, потому что ей было стыдно признаться даже сестре, что она действительно боялась лезть в его телефон все эти два года. Боялась снова увидеть там то, что убьет ее окончательно, и предпочитала делать вид, что всё нормально, что они счастливы, что доверие восстановлено. Но в глубине души она понимала, что просто заштукатурила трещину сверху, а под штукатуркой всё гнило и разлагалось. И теперь эта гниль выплеснулась наружу в виде фразы «ты бабка», сказанной субботним утром, когда она просто хотела разложить фрукты.
— Давай так, — Лена плюхнула перед ней тарелку с яичницей, густо посыпанной перцем, и села напротив, подперев голову рукой, — ты сейчас поешь, а потом поедешь домой и устроишь ему такой допрос с пристрастием, чтобы он у тебя вертелся, как уж на сковородке. Ты не девочка сопливая, ты взрослая тетка, которая этого гада содержит, между прочим. Мастерская ваша на ком держится? Кто с поставщиками договаривается, кто отчетность ведет, кто клиентов находит? Ты! А он только и делает, что бабло снимает и ходит с важным видом, изображая великого директора. Так какого хрена он еще и позволяет себе тебя оскорблять? Ты спроси у него прямо — если я бабка, то какого черта ты, имп.отент стареющий, до сих пор живешь со мной? Может, потому что твои молодые только бабки сосут, а как до дела доходит, так сливаются?
— Лен, я не могу так, — Марина поковыряла вилкой яичницу, но кусок в горло не лез. Ее мутило от одной мысли о том, что придется возвращаться в ту квартиру, где в воздухе до сих пор висят его слова, словно ядовитый туман. — Я не могу просто прийти и начать скандалить. Он же сразу в позу встанет, скажет, что я истеричка, что он пошутил. Ты же его знаешь, он мастер переворачивать всё с ног на голову. Он так умеет вывернуть любой разговор, что я потом сама же перед ним извиняюсь неизвестно за что.
— А ты не извиняйся! — вскрикнула Лена. — Хватит. Ты двадцать лет извиняешься. Сделай по-другому. Не скандаль. Просто поставь его перед фактом. Собери ему чемодан и поставь в прихожей. Скажи: «Раз я бабка, то иди ищи себе помоложе, а я пока поживу для себя». И посмотри на его реакцию. Хочешь, я с тобой поеду? Посижу в машине, если что, поднимусь, и мы вдвоем его быстро в чувство приведем.
Марина представила эту картину. Лена в ее футболке с черепом, с её бескомпромиссным лицом, заходит в их вылизанную до стерильности квартиру и с порога начинает раздавать Виталию «люлей», как она это называла. Марине стало одновременно и смешно, и горько. Она представила его глаза, как он сначала опешит, а потом начнет кричать, что она притащила эту сумасшедшую в дом, и поняла, что нет. Это должна быть ее собственная битва, один на один, без группы поддержки, иначе он просто никогда не воспримет ее всерьез.
— Спасибо, Лен, но я сама. Я позвоню тебе вечером, расскажу, чем кончилось, — Марина встала, обняла сестру, и пошла к двери, чувствуя себя так, будто идет на эшафот, но с гордо поднятой головой.
Домой она вернулась около двух, и с порога поняла, что Виталий не скучал. В зале орал телевизор, транслируя футбольный матч, а сам он сидел в кресле с банкой пива, развалившись так, словно не он два часа назад назвал жену старухой. Он даже не обернулся, когда она вошла, только бросил через плечо небрежное: «О, пришла. Есть будешь? Я там пельменей сварил, остались в кастрюле. Правда, уже остыли небось». Марина сняла пальто, повесила его на плечики, прошла на кухню и. Глядя на эту самую кастрюлю с прилипшими ко дну пельменями, на его грязную тарелку в раковине, на пятна по всей столешнице, вдруг поняла, что вот он, портрет их брака: он сварил пельмени только себе, оставил ей объедки и считает это проявлением заботы. Она налила себе воды, сделала несколько глотков и, когда пульс перестал колотиться где-то в висках, вернулась в зал и села на диван напротив его кресла.
— Виталик, выключи телевизор, пожалуйста. Нам надо серьезно поговорить, — сказала она.
Он убавил звук, но не выключил совсем, оставив еле слышный бормочущий фон.
— Ну что там у тебя еще, Марин? Будешь мозг выносить из-за моей шутки? Я ж тебе русским языком сказал, что нечего на правду обижаться. Мы с тобой не мальчик и девочка. Ты посмотри на себя в зеркало: морщины вокруг глаз, седина, фигура уже не та, что в тридцать лет. Я ж тебя не выгоняю, я просто факт констатирую. Сидишь тут, дуешься, как мышь на крупу. Лучше бы спасибо сказала, что я тебя такую терплю.
Он это произнес, и Марина увидела, как уголок его губ дернулся вверх. Он наслаждался, он буквально упивался своей властью, тем, что может ее задеть, и она ничего ему не сделает, потому что всегда прощала и всегда оставалась.
Марина встала с дивана, подошла к телевизору и выдернула шнур из розетки, резко. Так, что пластмассовая вилка стукнулась о стену.
— Ты что творишь, дура? — Виталий дернулся в кресле, пролив пиво на штаны, и уставился на нее с неподдельным изумлением, какое бывает у хама, когда ему вдруг дают отпор.
— Я, Виталий, бабка, как ты выразился, так вот слушай сюда внимательно. Старческий маразм у меня пока что не наступил, и память хорошая, поэтому давай-ка вспомним кое-что, — Марина уперла руки в бока и наклонилась к нему, чтобы видеть его зрачки. — Давай вспомним, кто тебя, пьяного в хлам, вытаскивал из отделения полиции, когда ты в две тысячи седьмом подрался с какими-то гопниками в баре? Я вытаскивала, я унижалась перед ментами, я взятку собирала по друзьям, пока ты блевал в обезьяннике. Давай вспомним, кто продал свою машину, чтобы вложиться в твою дурацкую мастерскую, которая два года приносила одни убытки, и я работала на трех работах, чтобы платить аренду и зарплату твоим мастерам? Я. Давай вспомним, кто нашел тех самых крупных клиентов, корпоративные заказы, которые вытащили твой бизнес из задницы? Кто ездил к ним, кланялся, возил коньяк и цветы, хотя ты должен был это делать? Я, Виталик, я. И кто, когда ты загулял со своей Алиночкой два года назад, сидел и ждал тебя, как дура, сохранил и семью, и бизнес, и даже твою репутацию, потому что я никому, кроме Ленки, об этом не рассказала? Тоже я. Так вот, ты сейчас мне расскажи, какой ты, нахрен, орел, чтобы называть меня бабкой? Ты, который без меня ноль, пустое место, которое не способно даже пельмени себе сварить без того, чтобы не засрать всю кухню?
Она выпалила это всё на одном дыхании. Стояла, прямая, как штырь, и смотрела на его ошеломленное лицо, на котором удивление сменялось злостью, а злость растерянностью. Он явно не ожидал такого от своей «бабки». Он привык, что она спорит тихо, плачет, обижается молча, а тут перед ним стояла совершенно незнакомая женщина.
— Ты че несешь-то, ополоумела совсем? — он попытался взять привычный тон, но голос дал петуха, и Марина это услышала, и это придало ей сил. — Какая еще Алина? Это было сто лет назад, я же попросил прощения, ты сама сказала, что простила, а теперь попрекаешь? Это подло, Марина. Я-то думал, мы всё забыли.
— Ни хрена мы не забыли, Витя. Это ты забыл, а я помню каждый день, каждую минуту, каждую твою улыбочку, обращенную к телефону, когда я рядом сидела. Но я жила с этим, я старалась, я думала, что мы справимся, что у нас есть что-то, ради чего стоит бороться. А сегодня ты мне показал, что бороться не за что. Ты меня не уважаешь. Ты меня просто используешь, как старую лошадь, которая пашет, пока не сдохнет. Но я не сдохну, Витя, я еще поживу. Причем очень хорошо поживу, а ты оставайся со своим пивом, со своими пельменями и со своей крашеной башкой. Только запомни, что мастерская через месяц переходит на новое юрлицо, и там я единственный учредитель. Я тебе не просто жена, я твой бизнес-партнер, и я тебя уничтожу, если ты еще раз посмеешь сказать мне что-то подобное.
Она развернулась, прошла в спальню и, не обращая внимания на его крики. Что-то про «угрозы», «адвокатов» и «ты пожалеешь». Достала с полки его старый дорожный чемодан и принялась методично складывать туда его вещи: рубашки, брюки, свитера, его любимые запонки, которые она дарила ему на сорокапятилетие, даже не думая о том, что они стоят целое состояние. В спальню влетел Виталий, с красным лицом, схватил ее за плечо, развернул к себе и заорал прямо в лицо:
— Ты чего трогаешь мои вещи, идиотка? Ты кого выгоняешь из моей же квартиры? Ты забыла, что она записана на меня? Ты забыла, что здесь всё мое? Ты вообще кто такая без меня? Да ты без меня пропадешь через месяц, приползешь обратно на коленях, будешь умолять пустить тебя обратно!
Марина стряхнула его руку со своего плеча, как стряхивают прилипший мусор, и спокойно, даже слишком спокойно для того, что происходило у нее внутри, произнесла:
— Квартира, Витя, записана на тебя, но куплена в браке, и моя доля здесь пятьдесят процентов. Ты не выгонишь меня и не оставишь без ничего, потому что я тебе этого не позволю. Что касается «пропаду» — знаешь, я, бабка, как ты меня называешь, завтра же звоню в юридическую компанию, которую мы обслуживали, и договариваюсь о консультации. А ты пока поживи у своих друзей, у того же Игоря, который тебе так нравится, расскажи ему, какая противная бабка твоя жена. Посмотрим, долго ли он будет тебя слушать. И, кстати, можешь позвонить своей Алине, ей сейчас уже тридцать восемь, может, она тебя, стареющего импо.тента, приютит, если у нее мужика нет? Заодно и сравнишь.
Последнюю фразу она бросила с таким убийственным сарказмом, что он аж задохнулся от возмущения. А она, закончив с чемоданом, застегнула молнию и поставила его на колесики, подтолкнув ногой к выходу.
— Ты сумасшедшая, ты ненормальная, у тебя климакс, вот что я тебе скажу! — заорал Виталий, хватая чемодан и обуваясь, потому что Марина уже открыла входную дверь нараспашку и стояла, придерживая ее, как швейцар. — Ты еще приползешь, слышишь, Марина! Будешь плакать, чтобы я тебя обратно взял! Кому ты нужна, старая баба?
— Иди, Виталий, иди уже, — ответила она, и когда он вышел на лестничную клетку, с грохотом выволакивая чемодан, добавила ему в спину: — И краска у тебя на висках потекла, когда ты потел от злости. Поправь, прежде чем к Игорю ехать.
Она закрыла дверь, защелкнула замок. Глубоко вздохнула, подошла к зеркалу в прихожей, тому самому, на которое он ей советовал «посмотреть при свете дня», и долго, внимательно себя разглядывала. У нее действительно были морщины — мелкие, паутинкой расходящиеся от уголков глаз, потому что она много смеялась раньше, и залом между бровей, потому что она много хмурилась в последние годы, и кожа уже не была такой упругой, как в двадцать, но глаза были живые, яркие, злые. В них горел тот самый огонь, который он пытался затушить, но так и не смог. Она провела рукой по волосам, откинула их назад и сказала собственному отражению:
— Никакая ты не бабка, Маринка. Ты просто устала. Но ты еще так зажжешь, что этот хмырь будет локти кусать до конца своих дней.
На следующий день, в воскресенье, она проснулась в пустой постели, раскинувшись звездой на всю кровать, и впервые за долгое время не чувствовала необходимости вскакивать и готовить завтрак.
Она лежала и думала о том, что будет дальше. О мастерской, о разделе имущества, о том, что придется, скорее всего, продавать квартиру и покупать себе отдельное жилье. И о том, что вечером они с Ленкой идут в тот самый ресторан, куда он отказался с ней идти, наденут самые лучшие платья и будут пить просекко и смеяться.
