Поезд дернулся в последний раз и замер, издав протяжный вздох пневматики. Яна, подхватив с полки дорожную сумку, шагнула в проем тамбура навстречу нагретому бетонному воздуху Курского вокзала.
Запах железной окалины и разогретого асфальта ударил в лицо, но она вдохнула его полной грудью, жадно. Как человек, вынырнувший из мутной реки.
Толпа понесла ее по перрону, мимо колонн и стеклянных витрин, и каждый шаг приносил облегчение. Она остановилась только у выхода к метро, прижалась плечом к теплой стене и, прикрыв глаза, выпустила воздух сквозь зубы. Долго, со свистом, будто выдувая из себя остатки краснодарской духоты и визгливый голос матери.
Яна не знала, что станет делать завтра, но сейчас, в этом гуле и гаме, она понимала, что, что бы ни ждало ее впереди, она не будет больше слушать упреки, от которых немеет затылок. Она отлепилась от стены, поправила лямку сумки и шагнула в подземку.
В вагоне метро Яна прикрыла глаза и против воли провалилась в воспоминания, которые гнала от себя всю дорогу. Три дня назад она сошла с такого же поезда, только в обратном направлении. Ее встретил Саша, брат. Высокий, широкоплечий парень двадцати трех лет, с вечной полуулыбкой, как будто он знал что-то такое, чего остальным знать не полагалось. Он крепко обнял Яну, чмокнул в щеку и сразу же забрал сумку.
— Ну чё, как доехала, малая? — спросил он, подмигивая, и она невольно улыбнулась: только он мог назвать «малой» сестру, которая была старше его почти на четыре года.
— Как в танке, Саш, — отозвалась Яна, разглядывая брата. — Ты что, подкачался? Или мне кажется?
— Есть маленько, — хмыкнул он, выпячивая грудь. — Работа грузчиком, знаешь ли, способствует. И зарплата, кстати, ничего так. Ты давай, рассказывай про свою Москву. Неужто правда ипотеку за квартиру выплатила?
— Ну, выплатила, это сильно сказано. До этого мне еще пахать и пахать. Но большую часть закрыла.
Они сели в его старенькую «девятку», и Саша, лихо выруливая с парковки, засыпал сестру вопросами о работе, о коллегах. Яна отвечала легко, посмеиваясь, и внутри у нее теплело: Сашка остался Сашкой, тем же парнем, с которым они в детстве по ночам строили шалаш из одеял.
Она помнила тот их шалаш до мельчайших деталей — сооружение из двух стульев, старой простыни и прищепок, которые Яна стащила у бабушки. Они забирались туда с фонариком, и Сашка, прижимаясь к сестре плечом, шепотом рассказывал, какую машину купит, когда вырастет. Ему было шесть, ей десять, и в те часы за ситцевой стеной их не могли достать ни окрики матери, ни капризный вой младшего брата Вовки.
Вовка родился, когда Яне было почти девять, а Саше около пяти. Она смутно помнила, как отец, тогда еще не такой желчный, ходил по коридору, сжимая в руке телефон, а бабушка все крестилась в углу. Потом мать привезли из роддома, и началось. Вовка был тяжелым, с диагнозом. Редкая генетическая патология, которая не лечится, не проходит и не оставляет шансов на самостоятельную жизнь. Мозг мальчика развивался неправильно, речь так и не стала внятной, руки и ноги не слушались до конца. К трем годам стало ясно, что сам он не поест, не оденется и не сходит в туалет. Зато орать он умел истошно, на одной ноте, часами, если что-то шло не по его плану. А его план был, чтобы весь мир крутился вокруг Вовы.
В детстве Яна искренне жалела младшего брата. Она сама, своими руками, перешивала ему распашонки, которые остались после Саши, в специальные кофты с застежками сзади, потому что покупные стоили бешеных денег. Она училась в пятом классе и уже знала, как правильно разводить кашу без комков. Вовка большую часть времени ползал или сидел в своем особом стульчаке. Но по мере того как он рос, жалость в ней разбавлялась горечью. Вовка быстро смекнул свою власть: стоило ему закричать, и мать летела из любого угла дома, чтобы выяснить, что случилось, а выяснив, наказывала Яну. Сашу почему-то ее гнев обходил стороной. Вовка мог плюнуть в тарелку сестры, и та оставалась виноватой, потому что «недоглядела». Мог начать биться головой о спинку дивана и показывать на Яну, мыча что-то нечленораздельное. Тогда мать, не разбираясь, хваталась за полотенце и хлестала им дочь. К тринадцати годам Яна уже не плакала. Она научилась выключать себя из ситуации и просто ждать, пока крик утихнет.
Саша этого почти не видел. Его, здорового и крепкого парня, родители берегли. Он должен был выучиться, выйти в люди и, возможно, в будущем взять на себя часть заботы о брате. С него требовали меньше, ему разрешали гулять допоздна, ему покупали новые кроссовки, в то время как Яна донашивала школьную форму, пока та не начинала трещать по швам. И Сашка, добрый, беспечный Сашка, не замечал этой несправедливости. Для него с детства было нормой, что сестра всегда на подхвате.
— А помнишь, как ты мне географию объясняла? — спросил он, перестраиваясь в левый ряд. — Я вообще в этих ваших широтах не шарил, а ты мне на апельсиновых корках показывала.
— Помню, — усмехнулась Яна. — Ты потом эти корки съел.
— Ну а чё добру пропадать, — заржал Саша. — Слушай, я вообще рад, что ты приехала. Родители сюрприз тебе готовят.
У Яны внутри что-то екнуло. Сюрпризы в родительском доме никогда не были хорошими.
Когда они подъехали к дому крытому старым шифером, она сразу заметила, что калитка открыта настежь. Саша припарковался, заглушил двигатель и как-то неуверенно посмотрел на сестру.
— Ты это, Янусь, зайди сначала, а я пока в магазин сгоню, — пробормотал он неловко.
— Саш, ты серьезно? — она прищурилась. — Меня там что, расстрельная команда ждет?
— Да ну, глупости, — он поспешно вылез из машины. — Просто поговорить хотят.
В большой комнате сидела мать, прямая, как палка, с поджатыми губами, а рядом стоял отец, опершись на спинку стула. Оба смотрели на Яну так, словно она была не дочерью, вернувшейся в родной дом спустя почти семь лет, а провинившейся квартиранткой.
— Ну здравствуй, Яночка, — пропела мать сладковатым голосом, который не предвещал ничего доброго. — Проходи, садись. Разговор есть.
Яна не села. Она осталась стоять, скрестив руки на груди.
— Говорите так, я с дороги, устала.
Мать переглянулась с отцом. Тот крякнул и начал:
— Яна, мы тут посоветовались и решили. Ты теперь в Москве на широкую ногу живешь, квартиру себе купила, работаешь. А мы с матерью уже не молодые, и Вовочка… — он осекся, заметив, как дернулся уголок рта дочери, но продолжил: — Вовочка все больше сил требует. А в Москве, говорят, и врачи, и реабилитация, и вообще условия. Так что ты должна понимать, что брата надо прописать в твоей квартире. И долю ему выделить, по-родственному.
Яна молчала. Она смотрела на отца, на его потемневшее от южного солнца лицо и ждала, пока смысл слов уляжется в голове.
— Что значит, прописать? — спросила она наконец спокойно, слишком спокойно. — И что за доля?
— А то и значит! — взвилась мать. — Квартира у тебя просторная, одной-то зачем такие хоромы? Вовочке нужен уход, и ты, как старшая сестра, обязана! Мы тебя для того и растили, чтобы ты за братом смотрела, когда нас не станет. А сейчас мы просто хотим, чтобы ты начала это делать пораньше. Мы устали, Яна! У нас здоровья нет больше!
— Вы меня для этого растили? — Яна даже не повысила голоса, она все еще пыталась переварить услышанное. — То есть вы меня не для жизни растили, а как сиделку для Вовы? А я-то думала, что просто денег на няню не было.
— Не передергивай! — прикрикнул отец. — Мы тебе все дали! Образование дали, профессию дали! А ты теперь нос воротишь от родной крови?
— Образование? — Яна невесело рассмеялась. — Девять классов и ПТУ на парикмахера, потому что мне пришлось идти работать в пятнадцать лет, пока вы Вову по врачам возили? Это образование? Или то, что я с Сашкой уроки делала, пока вы опять в больнице пропадали? Так это не мне образование, это ему. А я так, между делом.
— Ты языком-то не мели! — мать поднялась со стула, и ее голос сорвался на визг. — Мы с отцом все решили! Либо ты Вовочку прописываешь и долю ему выделяешь, либо на дом наш даже не расчитывай! Перепишем на Сашу, а ты вообще ничего не получишь! Поняла?!
— Да заберите, — Яна пожала плечами, и в этом жесте было столько искреннего равнодушия, что мать на секунду опешила. — Мне ваш дом сто лет не нужен. Он стоит копейки по сравнению с моей квартирой, и я не собираюсь из-за него влезать в кабалу. Вову я к себе не пропишу. Никогда.
Отец побагровел, жилы на его шее надулись. Мать буквально подпрыгнула на месте, взметнув руками.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — закричала она. — Мы для нее старались, мы ее в Москву отпустили, думали человеком станет, поможет семье! А она… Да ты кто после этого?! Ты нам не дочь! Ты… ты гадюка, которую мы на груди пригрели! Чтоб ты своей квартирой подавилась, чтоб тебе пусто было, чтоб…
Яна не стала слушать дальше. Она развернулась и пошла к калитке. За спиной неслось про «паршивую овцу», про «эгоистку», про «проклятие материнское». Но самым страшным было не это. Самым страшным был взгляд Саши, который как раз вернулся из магазина и стоял у машины с пакетом в руках, растерянный, бледный, и в его глазах Яна прочитала то, чего боялась больше всего: он знал. Знал и не предупредил. Знал и привез ее сюда, как на заклание.
— Саш, дай ключи от машины, — сказала она, подойдя. — Я до вокзала доеду и оставлю там, а ты потом заберешь.
— Янусь, ну ты это… — начал он, но она выхватила ключи из его пальцев и села за руль. Сумку она так и не вынимала из багажника, будто предчувствовала.
Она гнала до вокзала по пыльным улочкам, и в голове билась одна мысль: «Семь лет. Семь лет я строила свою жизнь, а им плевать. Им всегда было плевать». На вокзале она купила билет на ближайший поезд и просидела в зале ожидания три часа, пока не объявили посадку. И только когда поезд тронулся, она позволила себе заплакать уткнувшись в подушку на верхней полке плацкарта, чтобы никто не видел. Но к утру, когда за окнами замелькали подмосковные леса, слезы высохли.
Теперь, стоя в душном полумраке своей прихожей, Яна скинула кроссовки и бросила сумку прямо на пол. Квартира встретила ее тишиной. Она прошлась по комнатам, включая свет, провела пальцами по подоконнику, проверяя, не скопилась ли пыль за время отсутствия. Все было чисто, перед отъездом она вылизала каждый угол. На кухне зашумел чайник, и она, облокотившись на столешницу, в который раз прокрутила в голове сцену с родителями.
Телефон завибрировал, высвечивая незнакомый номер. Яна сбросила. Через минуту снова звонок, уже с другого. Она опять нажала «отбой» и зашла в настройки, чтобы заблокировать оба. Но это было только начало.
За вечер ей позвонили с пяти разных номеров. Мать, захлебываясь злобой, шипела в трубку про «последнее предупреждение». Отец, взявший себя в руки, пытался давить на совесть, говорил про «родную кровь» и про то, что «Вовочка спрашивает, где Яна». Саша прислал сообщение: «Сеструх, ну не кипишуй, давай спокойно обсудим, что ты как неродная». Потом последовали эсэмэски с угрозами. Мать грозилась приехать в Москву лично, найти ее и заставить «уважать старших». Яна читала все это, лежа на диване и ее губы кривила невеселая усмешка. Адреса ее никто из родных не знал. Она предусмотрительно не давала его никому, даже Саше, когда переезжала в новую квартиру. Съемная однушка, в которой она жила первые годы, осталась в прошлом, и теперь она понимала, каким спасением была эта скрытность.
На следующий день она поехала в салон. Работа парикмахера и визажиста тем и хороша, что требует полной концентрации: неверное движение и испорченная стрижка. Три клиентки подряд, одна сложнее другой: сначала дама с химической завивкой, требовавшая «сделать что-то современное», потом девчонка перед выпускным, которая хотела локоны как у голливудской звезды, а потом строгая бизнесвумен, контролирующая каждый взмах ножниц. Яна работала сосредоточенно, и на эти часы ни мать, ни Вова, ни даже Саша перестали существовать.
В перерыв к ней в подсобку заглянула Анжела, администратор и по совместительству боевая подруга, с которой они когда-то вместе снимали квартиру на окраине Москвы.
— Слышь, подруга, — Анжела прикрыла дверь и встала, уперев руки в бока, — ты ходишь, будто тебе кирпич на голову упал. Что там в Краснодаре стряслось? Сашка женится, что ли?
— Хуже, — Яна отложила расческу. — Там мои предки решили, что я должна прописать Вову в своей квартире и долю ему выделить. А если нет, то наследства лишат.
Анжела присвистнула, опускаясь на стул.
— Это того самого Вову? Который тебе в детстве волосы выдирал и мать на тебя натравливал?
— Его самого, — кивнула Яна. — Они мне устроили засаду, представляешь? Сашка сказал «приезжай, повидаемся», а там родительский трибунал в полном составе. Мать орала.
— Вот же гниды, — выдохнула Анжела без всякого стеснения. — И что ты?
— Послала их и уехала. Теперь звонят с разных номеров, угрожают, что найдут меня, что заставят. Мать уже пообещала, что я «кровью умоюсь».
— Ну, пусть попробуют, — Анжела усмехнулась. — Ты адрес им не давала?
— Нет, конечно. Они даже не знают, в каком я районе. Но Сашка может примерно догадывается.
— А ты Сашке-то звонила после всего этого?
Яна покачала головой. Она не знала, как говорить с братом. С одной стороны, он был единственным, кого она искренне любила из всей семьи, с кем делила детство и секреты. С другой, его молчание в тот день, его неловкое бегство в магазин оставили горький осадок, который не растворялся.
Вечером того же дня Яна смотрела фотоальбом, что увезла из дома. Она не открывала его несколько лет. Вот она, семилетняя, держит на руках Сашку, завернутого в одеяло, и улыбается так, будто ей подарили щенка. А вот они с Сашей в том самом шалаше, высунули головы из-под одеяла, и у обоих на лицах шоколадные разводы. Вот Вова, ему года три или четыре, он сидит на руках у матери и смотрит в объектив мутным взглядом, а мать смотрит на него с такой любовью, какой Яна никогда не видела обращенной на себя. Она пролистала дальше. Ее выпускной в ПТУ, она с дипломом, в дешевом платье, купленном на свои деньги, и рядом никого из родных. Только две подруги, с которыми она потом махнет в Москву.
Телефон пиликнул, прерывая воспоминания. Сообщение с незнакомого номера: «Яночка, доченька, прости мать-дуру, погорячилась. Давай поговорим спокойно. Ты же любишь брата».
Яна прочитала и, не раздумывая, удалила сообщение. Она слишком хорошо знала этот прием: сперва кнут, потом пряник. Сейчас мать будет изображать раскаяние, чтобы выведать адрес или хотя бы заставить дочь ответить, а потом, стоит только дать слабину, снова начнется то же самое.
Звонок раздался через час, когда Яна уже ложилась спать. Номер был краснодарский, но не из тех, что она успела заблокировать. Она взяла трубку, готовая высказать все, что думает, но услышала взволнованный Сашин голос.
— Янусь, послушай, я не хотел, чтобы так все получилось. Я не знал, что они хотят… Мать просто сказала, что семейный ужин, поговорим по-хорошему. А она вон как…
— Саш, ты серьезно? — Яна прикрыла глаза, перебарывая желание наорать на него. — Ты меня туда привез, зная, что меня ждет? Или ты реально думал, что мать захочет «поговорить по-хорошему»?
— Ну я думал, может, обсудим, может, ты как-то поможешь… — он замялся. — Янусь, ну правда, мы же семья. Вовка же больной, он не виноват, что таким родился. А тебе трудно, что ли? Ты там одна в двух комнатах, а они тут втроем ютятся, и мать уже не тянет. Вова ее бьет иногда, ты знаешь? У него сила появилась, а ума нет. Она вся в синяках ходит.
— Саш, — Яна села на кровати и заговорила медленно, словно объясняя ребенку, — я не против помочь. Я могу присылать деньги, могу найти хорошего врача, могу даже оплатить сиделку на пару дней в неделю, если родители согласятся. Но я не буду прописывать Вову в своей квартире и отдавать ему часть того, что я заработала своими руками. Ты это понимаешь? Это мое жилье. Мое единственное. Если я дам им палец, они руку откусят, и ты знаешь это не хуже меня.
— Но он же инвалид! — в голосе Саши прорвалось отчаяние. — Ему положена помощь, а в Москве она лучше. И потом, ты же можешь оформить опеку, тебе государство будет доплачивать!
— Ты вообще слышишь, что ты говоришь? — Яна повысила голос. — Ты предлагаешь мне взять на себя полное содержание и уход за человеком, который меня ненавидит? Который мне в детстве в еду плевал? Который специально орал по ночам, чтобы меня наказывали? Ты это серьезно, Саш?
— Он просто не понимает…
— Он все понимает! — она почти кричала теперь. — Он прекрасно знает, что делает. Он манипулятор с пеленок. И если ты этого не видишь, мне тебя жаль. Но я в эти игры больше не играю. Все, разговор окончен.
Она нажала «отбой», и комната снова погрузилась в тишину. Пару минут Яна сидела, тяжело дыша, потом встала, прошла на кухню и залпом выпила стакан воды. В голове гудело. Саша, ее любимый брат, с которым она мерила лужи в детстве, оказался на их стороне. Точнее, не на их, он просто не понимал. Он вырос в убеждении, что Вова священная корова, которой все должны, и сестра в том числе. И сейчас он искренне не мог взять в толк, почему Яна так уперлась.
А еще через два дня началось то, чего Яна подсознательно ждала. В салон, где она работала, позвонила женщина, представившаяся ее матерью, и попыталась выведать график работы дочери. Анжела, сидевшая на ресепшене, сразу смекнула что к чему и ответила, что Яна в отпуске и когда будет неизвестно. Вечером она пересказала это Яне, и та поняла: мать не шутит. Она действительно собирается найти ее, достать, дожать.
— Надо что-то делать, — сказала Анжела, прикуривая сигарету на крыльце салона. — Не думаешь подать заявление на угрозы?
— Да какие угрозы? — Яна покачала головой. — Они мне просто звонят и орут. Формально ничего криминального. А доказывать, что это преследование, — это надо записывать все разговоры, фиксировать номера… На это уйдет куча времени и нервов. И что в итоге? Участковый придет, скажет им «ай-яй-яй» и уйдет.
— Ну тогда просто посылай их на хрен и не бери трубки, — резюмировала Анжела.
Яна так и делала, но звонки не прекращались. Отец звонил теперь с мольбами, мать чередовала угрозы со слезными просьбами.
Однажды ночью, когда Яна уже легла, в дверь позвонили. Она замерла. На часах было двенадцать ночи. Звонок повторился — долгий, настойчивый. Яна на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял какой-то мужчина в капюшоне, лица не разглядеть. Она не открыла. Минут через пять звонки прекратились, но она еще долго стояла в прихожей, прижавшись спиной к стене.
На следующий день она купила видеоглазок и сменила замки, хотя старые были вполне надежными. А еще через день Анжела сказала, что видела на улице возле салона женщину, которая выспрашивала у прохожих, где тут парикмахерская «Этуаль», и по описанию очень походила на мать.
Яна поняла, что кольцо сжимается, и приняла решение. Она поехала в отделение полиции и написала заявление о том, что неизвестные лица преследуют ее, угрожают и пытаются выведать адрес. Полицейский принял заявление без особого энтузиазма, но бумагу зарегистрировал и посоветовал записывать все звонки.
Осада продолжалась. Отец продолжал названивать и Яна занесла в черный список уже десятка два номеров. Саша писал длинные сообщения, в которых мешались извинения и упреки, и в конце концов Яна ответила ему коротко: «Когда будешь готов поговорить со мной как с человеком, а не как с сиделкой для Вовы, — позвони. А пока не надо».
Наступило странное затишье, длившееся почти две недели. Она уже начала думать, что родные отступились, смирились, поняли, что ее не сломать. Но однажды вечером, выходя из подъезда за продуктами, она увидела у скамейки знакомую фигуру. Мать!
Антонина Петровна стояла, опершись на трость, которой Яна у нее раньше не видела, и смотрела на дочь взглядом, в котором усталость мешалась с ненавистью.
— Ну здравствуй, доченька, — сказала она тихо, почти ласково, но Яна уже не велась на этот тон. — Не поможешь матери? А то у меня ноги больные, пока добралась…
— Как ты меня нашла? — Яна остановилась на безопасном расстоянии.
— Саша помог, — мать улыбнулась, и улыбка эта была страшнее крика. — Он все-таки знал твой район, а дальше я уж поспрашивала людей. Ты у нас парикмахерша, тебя многие знают. Ну что, пригласишь мать в дом?
— Нет, — сказала Яна. — Разговор окончен. Я сказала все, что думаю, еще в Краснодаре.
— Тогда я не уйду, — мать села на скамейку. — Буду тут сидеть, пока ты не одумаешься. И соседям расскажу, какая ты бессовестная, как ты брата-инвалида бросила.
— Рассказывай, — Яна усмехнулась. — Мне скрывать нечего.
И она ушла. Просто развернулась и пошла прочь от дома, к метро, чувствуя спиной материнский взгляд. Доехала до центра, зашла в первое попавшееся кафе, заказала кофе и сидела там, глядя в окно, пока город не начал зажигать огни. Когда она вернулась, матери возле подъезда уже не было.
На следующий день Яна сменила номер телефона. Старую сим-карту она сломала и выбросила. Новый номер дала только Анжеле, начальнице и паре проверенных клиенток. Саше она решила не сообщать, во всяком случае, пока.
Прошла неделя, вторая. Звонки прекратились, тени за окнами перестали мерещиться. Яна постепенно оттаивала. Снова начала ходить в спортзал, записалась на курсы колористики, в выходные выбралась с Анжелой в парк. Жизнь потихоньку возвращалась в свое русло, и только где-то глубоко внутри сидела обида на Сашу. На того самого Сашу, с которым они строили шалаши. Того, кто променял сестру на спокойствие перед родителями и теперь, сам того не понимая, стал их инструментом.
Она не знала, позвонят ли они снова, приедут ли еще раз. Но она знала другое: у нее есть ее квартира, ее работа и ее право жить так, как она хочет.
И когда она вечером стояла на своем балконе, глядя на московские огни и ощущая ладонями шершавый бетон перил, она чувствовала не страх, а спокойную злость. Ту, что дает силы не сломаться. Родители могли лишить ее наследства, брат мог предать ее доверие, но отнять у нее саму себя они больше никогда не смогут. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.
