Это было противостояние не на жизнь, а на три.
Зоя Павловна, пенсионерка с характером пантеры, но памятью золотой рыбки, ненавидела соседа Тимофея из тридцать пятой квартиры лютой, почти священной ненавистью.
Всё в нём было неправильно.
Во-первых, небритый. Во-вторых, серьга в ухе — Зоя Павловна крестилась при одном упоминании Тимофеевой серьги. Та напоминала ей элемент кладбищенской оградки. В-третьих, он все время ходил в чёрном, устрашающем прикиде и имел татуировку монстра на ноге.
Отдельной строкой в таблице моральных бесценностей Тимофея выступал его мотоцикл. Грохот проезжающей мимо окна зверюги пугал кота Русика, а у Зои Павловны начиналась аритмия (красиво звучит, особенно когда твой самый посещаемый врач — лор).
— Антихрист, — шептала она, когда груда кожи в бандане выходила из подъезда. — Разбойник. Срам какой! В чертенячьей школе небось учился!
И крестила вслед, пришёптывая, после трех сплевываний через левое плечо:
— Изыди…
Тимофей, надо сказать, платил взаимностью. Не в смысле крестился — он вообще был человеком нерелигиозным.
Он тоже терпеть не мог старую кошёлку в заношенном кардигане.
«Да ей моль по утрам одеваться помогает. Тапки мыши подают, они же их и греют», — ворчал он про себя.
Сосед старался обходить квартиру номер тридцать семь десятой дорогой.
А ещё Зоя Павловна включала телевизор на полную катушку, садилась в кресло и… вырубалась.
Через пятнадцать минут она мирно спала богатырским сном, помогая деревьям своим храпом избавляться от листвы. На весь подъезд шёл концерт по заявкам «Спасайся, кто не оглох».
«У неё деменция, — рассуждал Тимофей. — Но почему она тогда не может забыть включить телевизор?»
Однажды Зоя Павловна пошла в аптеку за бодрящими каплями — что-то совсем энергии не было. Увидела Тимофея во дворе: на байке, в чёрной косухе, с разухабистым торсом, весь такой: «Я пришёл забрать ваши души».
Бабка прошептала молитву и прибавила шагу, чуть не сбив почтальонку Светлану.
— Спасайся! Он уже тут! — предупредила она на бегу.
Почтальонка не поняла, – кто именно уже тут? Может, судебный пристав?
Но успела сообщить Зое Павловне о намечающемся немаленьком ливне.
– Поспешите!
Это и стало причиной того, почему пенсионерка раскрыла по приходе окно, которое обычно не трогала. Душно было. Решила по-быстрому сделать в квартире сквозняк, да села смотреть телевизор…
… Кот Зои Павловны Русик весил семь килограммов, но наесться всё равно никак не мог. В распахнутом окне он увидел птичку.
Раз — и сиганул!
Приземлился на толстую ветку старого тополя. Русик был не дурак, но вот беда — высота второго этажа показалась ему сначала нормой, а потом – катастрофой. Веток ниже не было, а навыком спускаться хвостом вниз Русик как-то не обзавёлся. Тем более, что внизу разгуливал пес Алтай, медалист и принципиальный ненавистник котов.
Русик заорал, больше от обиды. Птичка не стала ждать, пока насытит Русиковы амбиции, и гордо улетела из-под нахального носа.
Он орал так, что Зоя Павловна наконец оторвалась от телевизора, вещавшего про святое – про огород.
И вспомнила про открытое окно.
Увидев своего любимого Русика в неприглядном положении, теперь она получила приступ настоящей аритмии.
— Русик! Родненький! Держись! — кричала она, обувая впопыхах туфли из разных пар.
Кот орал в ответ. Дерево трясло листвой.
Вот-вот ливанёт.
Тимофей как раз вернулся с работы и припарковал байк. Услышал это трио — бабки, кота и телевизора, и… собрался пройти мимо.
Честно.
Не судите его.
У него было правило: не лезь в чужие дела, пока не попросят.
На бандану упала первая капля дождя. Потом вторая.
Алтая забрал с улицы хозяин, пока шерсть не запахла псиной.
Русик смотрел на проходящего мимо Тимофея ТАКИМ взглядом, что ему стало стыдно. Если он сейчас не залезет на дерево, то будет спать с включённым светом до конца жизни…
И он полез. В косухе. В ботинках на тракторной подошве. Цепляясь за выступы коры и матерясь шёпотом, потому что при бабке — нельзя. Она тоже как раз подоспела, сложив руки на груди.
Русик сначала зашипел.
Но из перспертив — попасть в лапы к Алтаю (вдруг выскочит), под дождь или к байкеру — решил, что последний лучше.
— Пошли, родной, — ласковым голосом сказал Тимофей.
И кот пошёл.
На ручки.
Позволил себя снять с дерева и бережно передать в дрожащие бабкины руки.
Зоя Павловна плакала и не знала — то ли крестить спасителя, то ли обнять.
Перекрестила. Словно благословила.
И тут ливанул такой дождь с грозой, что компания побежала спасаться от стены воды!
На бегу соседка спросила невероятное:
— Чай будешь, Тимоша?
Тимофей опешил.
Он вообще не пил чай у бабушек. Он пил энергетики и холодный кофе из автомата.
— Буду, — сдался Тимофей. Он понял, что сто лет не заваривал чай в своей холостяцкой берлоге.
Через неделю он зашёл снова. Сам. Принёс баранки.
Зоя Павловна смотрела телевизор. И, к удивлению, сделала потише.
Тимофей не поверил своим ушам.
— Вы что, убавили?
— Ну да, — сказала бабка. — Я же не глухая. Просто иногда забываю.
На третью субботу они уже вместе смотрели «Жди меня», и Тимофей плакал над воссоединением семьи из Рязани, а Зоя Павловна гладила его по голове и приговаривала:
— Ну ты чего, Тимоша? Всё найдётся. И любовь твоя найдётся. Ты мужик хороший, хоть и страшный.
Он не обижался. Страшный — это знак уважения от Зои Павловны.
А Русик теперь при виде Тимофея переворачивался на спину и доверял почесать пузо, а оно у котов святое.
Теперь бывший антихрист моет бабке посуду и рассказывает, что у него опять сцепление полетело.
А Зоя Павловна изменила своё мнение о том, что чёрный цвет — это плохо.
Особенно если под ним бьётся доброе сердце.
