Рассказ основан на реальных событиях.
В одном из сел, что расположились вдоль реки Медведицы в Саратовской области держал свое крепкое хозяйство Николай Захарович Родионов.
Здесь он родился, вырос, проводил в последний путь отца, женился и похоронил уже двоих детей, ушедших в младенчестве.. Со смирением принимая эти потери, они с женой Настей растили единственную выжившую дочь Сонечку.
Дом Родионовых стоял прямо посреди села, окна были с резными наличниками, крыша новая, забор крепкий и высокий. В самой избе было просторно — кухня с большой русской печью, светлица для дочери, спальня родителей да еще одна комната для матери, которая уже не вставала на раннюю работу по здоровью, но всё же без дела не сидела — вязала, пряла, следила за порядком. Амбар, конюшня, коровник, птичник во дворе — все было построено на совесть еще отцом Николая, а потом и молодой хозяин пристроил новую ригу да кузницу, потому что любил работать с железом.
Николай вставал затемно: в четыре, а то и в три утра. Он шел в конюшню, проверял лошадей, потом на двор, где у него работали батраки Степан и Надежда, а к ним потом прибавился Илья, бедняк из соседней деревни, что располагалась всего в трех верстах. У Ильи было шестеро голодных ртов и Николай ему с лихвой платил, а тот каждую копейку сполна отрабатывал.
В обед всегда все садились за стол вместе.
Николай усаживался во главе стола, мать его садилась по одну сторону, работники по другую, а Соня и Анастасия разливали суп по тарелкам. Такой порядок завел еще отец Николая, и сам он не видел смысла в том, чтобы унижать человека, который на него работает. И хлеб делить с теми, кто помог его вырастить — благое дело. Люди к нему шли, потому что знали: у Родионова не пропадешь.
Когда случилась засуха и по губернии пошли неурожаи, Николай ни одного из своих работников не прогнал, наоборот, поддерживал, чем мог. Илья тогда в ноги ему кланялся, когда Николай дал ему картошки для ребятишек, да заготовленную на зиму муку отсыпал, и это поверх платы.
— Бог тебя наградит, Николай Захарыч, — всхлипывал Илья.
— На Бога надейся, а сам не плошай, — отвечал Николай. — Весной новую избу ставь, подсоблю чем смогу. Негоже ютиться с твоей хибаре с такой оравой.
Илье то он подсобил, да вскоре самому пришлось угол искать.
***
Началось все незаметно, как будто ветер переменился. Сначала приехали из города, собрали сход и говорили о новой политике и об ограничении кулацких хозяйств. Николай слушал и не понимал, что же плохого в том, что люди, которые с хлеба на воду перебиваются, за работой к нему идут? У него земля, которую обрабатывает он сам и его работники, у него хозяйство, которое кормит не только его семью, но и тех же работников, у него нет ни лавки, ни ростовщичества. Он работает от зари до зари, в праздники отдыхает, в церковь ходит с теми же работниками. Какой же он кулак? И продналог он платил, и излишки сдает.
А в двадцать пятом году, после декабрьского съезда приняли резолюцию о путях подъема сельского хозяйства и ограничения роста капитализма в деревнях за счет наемной силы. Местные активисты, двое бедняков, которым Николай когда-то помогал и хлебом, и деньгами, вдруг стали сторониться его, а потом и вовсе написали заявление — дескать, Родионов эксплуатирует наемный труд, имеет излишки зерна, которые скрывает и не сдает их государству по твердым ценам.
— Как не сдаю? — удивился Николай, когда его вызвали в сельсовет. — Я все сдал, что положено. Квитанции есть, вашей же рукой выписанные.
— Допустим, с излишками могли напутать. А работники? Они у вас есть. Постоянные Надежда, Степан и Илья, и еще люди приходят подрабатывать. Это эксплуатация, товарищ Родионов.
— Эксплуатация — когда люди задарма работают. А я плачу, никого не обижая, ибо от их труда мои доходы зависят. И как же я без работников смогу такое хозяйство вести? Чем выше урожай и чем больше птицы продам, тем выше налог, так ведь? Это ж и для вас хорошо, когда налог существенный.
— В нашей стране должны быть все равны, не должно быть частной собственности, и использование наемного труда…
Сельский начальник говорил, говорил, а Николай молчал. Он не умел спорить с теми, кто говорил словно на другом, не ясном ему языке цифр, отчетов и классовой борьбы. Он умел пахать, сеять, строить, ковать железо, лечить лошадей, разводить животину. А они умели считать, кто кому должен и сколько чего стоит.
Вернулся Николай домой хмурый, сел на лавку, не разуваясь, что прежде за ним не водилось, и Анастасия сразу поняла, что ничего хорошего их не ждет. Мать Евдокия, сидевшая у окна с вязанием, подняла голову и сказала тихо:
— Бывали времена и похуже, сынок. У нас с твоим отцом, едва мы поженились. погорело все хозяйство, что нам батька на подъем дал. И ничего, справились, все заново начинали. Главное, что есть земля. Она живая, она дары свои нам дает и, пока на земле живем и трудимся, она не даст нам пропасть…
***
Но весной 1926 года произошло то, чего семья боялась — приказано было признать хозяйство Николая Родионова кулацким. Имущество подлежало конфискации, семья выселению со двора, с правом оставления минимального надела.
Приехали поутру человек десять, а с ними председатель сельсовета и двое понятых из деревенских. Николай вышел на крыльцо и побледнел.
Но тут же со стороны огорода пришел во двор молодой сосед Степан с лопатой в руке, а из коровника вышла его жена Надежда, худенькая и быстрая, как ласточка. Пришли еще двое работников, да Илья встал между пришлыми и хозяином.
— Вот что, товарищи! Закончилось то время, когда вы на кулака спины свои гнули.. — начал заводить старший, доставая документ.
— Спины, говорите? — Илья подал голос, который перекрикнул все другие голоса. — А что нам нужно гнуть, коли не спины, чтобы детушек своих прокормить?
Да мы на Николая Захаровича молимся! Когда голод был, где ваша помощь нам, многодетной семье была? А Родионов нас голодными не бросил, мы при нем жили, как люди.
— И мы со Степой работаем не за кусок хлеба и кружку молока. Я, быть может, так хорошо и не жила никогда, как в работницах при нем, — подала голос Надежда, а Степан свирепо глядел на незнакомцев и сверлил глазами тех двух активистов, что понятыми пришли, да ранее кляузы писали на Родионова.
Самый старший в форме удивленно смотрел на них. Он много повидал за свою службу, и каждый раз ему становилось не по себе — то обычно беднота ликует наступившей справедливости, а тут горой встали за кулака. Может, и неплохой он мужик, но приказ есть приказ.
— Товарищ Родионов, уймите своих людей. Не доводите до греха.
Николай посмотрел на Степана, потом на Надежду, затем на Илью. Плечи его дрогнули, но он взял себя в руки.
— Ребята, — сказал он тихо, чтобы слышали только свои. — Спасибо вам. Век не забуду того, что вы встали за меня горой. Но не надо больше меня защищать. Уходите, не смотрите на это.
— Не уйдем, — сказал Степан, и в голосе его было столько упрямости, что Николай понял — не сдвинуть его с места. И как бы не случилось беды, потому что один из оперов уже начал снимать ружье с плеча.
И тогда случилось невероятное. Старший, который не должен был идти на компромиссы, который имел право применить силу, вдруг отвел Степана в сторону и заговорил с ним тихо, почти по-свойски. Что он сказал, никто не услышал, но Степан сначала нахмурился, потом кивнул, начал что-то говорить ему, теперь кивал старший. Степан поговорил с ним несколько минут, а затем подошел к Николаю и шепнул ему на ухо:
— Есть выход, Николай Захарыч. Скажите, что сами все отдаете добровольно, что покаялись. И суда не будет, и уголовного дела. А мы вас к себе заберем. Дом у нас с Наденькой небольшой, но поместимся как-нибудь.
Николай смотрел на своего работника, мальчишкой-сиротой пришедшего к нему лет семь назад, и не верил своим ушам. Этот парень, который только осенью женился и в хибаре покойных родителей живет, предлагает ему кров и защиту. И Надежда рядом кивает в знак согласия.
— Степан… Ты не обязан, — покачал он головой.
— Я вам обязан. Помните, как родителей моих не стало и я с голоду пух, а вы меня к себе взяли, как к сыну родному относились. И свадьбу нам с Надей справили, и за столом мы с вами одним сидели.
Николай прослезился и похлопал Степана по плечу.
Так и решили. Николай подписал бумагу о добровольной передаче имущества государству, покаялся прилюдно на собрании в эксплуататорской деятельности, и дела против него не завели. Имущество описали, опечатали амбары, забрали лошадей, коров, птицу, запасы зерна. Дом, построенный отцом, перешел в собственность сельсовета и было решено в нем устроить клуб, так как он просторный и стоял в центре села. А семья Родионовых — Николай, Анастасия, Соня и мать Евдокия, перебрались в дом Степана и Надежды, что стоял неподалеку.
***
Теперь в этой избе оказалось шесть человек: Степан с Надеждой, Николай с Анастасией и Соней, да Евдокия Филипповна, пожилая мать «кулака».
Тогда-то они и поняли, что теснота только сближает людей. Анастасия быстро взяла на себя заботы по хозяйству, а Надежда жадно впитывала все, чего умела бывшая хозяйка.
— Анастасия Петровна, — спрашивала она, — а как вы тесто ставите, что оно такое пышное получается? Что за секрет?
— Надо его любить, вот и весь секрет, — улыбалась бывшая хозяйка. — Руками мять, да душу вкладывать. К тесту с настроем хорошим, да любовью подойдешь, и оно пышнее облачка будет.
Соня, четырнадцатилетняя девчонка, ходила за Надеждой хвостиком. Она полюбила молодую женщину за то, что Надя никогда не повышала голоса и не жаловалась на жизнь. Соня помогала ей по дому, бегала за водой к колодцу, полола грядки в огороде, который они возделывали все вместе. Николаю оставили небольшой надел земли, где посадили картофель, семена которого выменяли на две пары валенок Николая и серп, что он собственноручно сделал. Между Надей и Соней дружба установилась, так как по возрасту, хоть и шесть лет была разница, они друг другу всё же подходили.
Евдокии Филипповне, матери Николая, было уже за шестьдесят. Она, всю жизнь работая, теперь ходила с палочкой, но характер сохранила твердый и язык острый. Снохе своей Анастасии она перечила постоянно, но любила ее как дочь родную и в обиду не давала. И Надю дочкой стала называть. Да вот только недолго она прожила с ними — приехала сестра Николая из города, да забрала мать к себе.
Танюша давно выпорхнула из родительского гнезда, еще до революции. Вышла замуж за слесаря заводского, с ним же и жила в городке, изредка заезжая в село. Но после того, как у брата все забрали и вся семья переселилась в дом Степана, было решено Таней и её мужем, что хотя бы мать они могут к себе забрат.
Многодетный отец Илья к тому времени на станцию работать подался, на ремонт железнодорожных путей.
Николай не мог сидеть без дела, он постоянно что-то чинил, брал в руки рубанок, копал землю и постоянно стучал молотком, что-то мастеря.
Он понимал, что теперь его черед начинать все заново, как когда-то начинал его отец. Под ногами есть земля — живая, плодородная, кормилица. И если к ней с душой и трудами, то и голодать не придется.
****
В конце осени пришло известие, что мать Надежды, жившая в соседнем селе, тяжело заболела. Надежда собралась к ней одна, на прощание сказав, что через недельку обернется обратно. Но она не вернулась — мать была больна тифом, им же заболела и Наденька.
Их похоронили с разницей в шесть дней.
И именно Николай и его семья были рядом со Степаном в столь тяжелые дни. Когда Степан в очередной раз пришел на кладбище и рыдал, Николай схватил его за плечи, встряхнул и произнес сурово:
— Пойдем, сынок. Пойдем. Не то сам рядом ляжешь…
Уход Надежды из жизни стала для всех тяжелым ударом, но она же и сплотила их окончательно. Степан остался один — двадцатитрехлетний вдовец, сирота без родителей, имеющий лишь небольшой домик, да огород за ним. Он бы пропал, если б не Родионовы.
Анастасия взяла на себя всю готовку и стирку, а Соня уборку и огород.
Но главное, что сделали Родионовы — это помогли Степану поднять хозяйство. Николай, у которого были золотые руки, строгал, ковал железо, продавал на ярмарках изделия и в следующую весну смогли взять двух поросят.
Анастасия умудрилась сохранить кое-какие ценные вещи — золотые сережки свекрови, что та утаила от оперов, бабушкино кольцо с бирюзой и золотую брошь, на рождение Сонечки ей подаренной. Сначала она их прятала, а потом продала в городе через знакомую торговку. Выручила немного, но на корову хватило. Тем более, что молодую буренку хорошей породы продавали задарма.
А через год Зорька отелилась и принесла телку, которую назвали Розкой. Вот уже и две коровы в хозяйстве, одна из которых молоденькая, другая уже дойная.
Николай тем временем устроился на лесопилку — там требовались работники, которым платили деньгами и лесом. Он работал с утра до ночи, получал доски, бревна, горбыль и гвозди. Да, у них отобрали дом, но он построит новый, своими руками, с помощью Степки, который словно сыном ему стал, родной душой.
На строительство ушло два года, но наконец крепкая изба была готова. Две комнаты, и одна махонькая, для Сони. Степан сперва отказывался вселяться, да вот Николай настоял:
. Боль пройдет, забудется горе, захочешь жениться и приведешь молодую хозяйку в дом. Будет где вам жить.
— А Соня. Чего же ее в махонькую комнату поселили? Не лучше ли я там буду?
— Сонька невеста уже, — глядя на свою повзрослевшую дочь, ответил Николай. — замуж выйдет и упорхнет из гнезда, что мы сообща свили. Ей хватит и комнатушки, где комод и кровать стоят, большего ей не надо. К тому же, Степка, разве ж не на твоей земле, не в твоем дворе изба построена? А эту старую хибару под мастерские использовать будем.
— Не женюсь я больше, Николай Захарович. Проклятье на мне какое-то, — прошептал Степан.
— Ты это брось, — рассердился Родионов. — Глупостей не говори. Молодой ты еще… Шибко молод, чтобы так рассуждать. Она ж, любовь, не выбирает когда приходить, как обухом по голове бьет. Вот и тебя тюкнет, оглянуться не успеешь.
Все эти слова слышала Соня, которая вот уж некоторое время была влюблена в красивого и сильного Степана, за которым была бы как за каменной стеной. Только сможет ли он вновь полюбить?
Она знала, что парни на нее заглядывались, но сама Соня ни на кого не смотрела, кроме Степана.
Степан ранее для Сони был словно старшим братом, защитником, другом, jy вдруг в один прекрасный момент она поняла, что смотрит на него иначе. Сердце замирает, когда он смеется. Ладони потеют, когда он случайно касается ее руки. Спать не может по ночам, думает о нем.
Только вот когда ей девятнадцать стукнуло, Степан сам стал замечать, что ищет её глазами, ждет, когда она вернется с реки или из огорода. Он был старше Сони на семь лет, и знал её еще когда та босоногой девчушкой бегала по отцовским полям. Он был вдовцом, а она совсем юная и наивная девушка. И никогда бы Степан не решился первым подойти, чтобы не разрушить тот мир, что выстроился вокруг него. Но однажды Соня сама подошла к нему, когда тот снимал узду с коня, которого они с Николаем Захаровичем купили весной жеребенком у Игната Сергунова.
— Батька говорит, что надо еще поднатужиться, пояса утянуть, да по следующей весне лошадь купить и разводить. Как раньше, в былые времена, — сказала она, гладя коня боку.
— Чтобы потом пришли и опять все забрали, как в былые времена? — усмехнулся Степка.
— Тогда было другое, в двадцать шестом нас кулаками хотели признать, и как бы не вы… Страшно подумать, что было бы! Сейчас иначе — работаем сами, батраков не держим, наемную силу не используем. Да, у нас вновь есть хозяйство, но в разы меньше, чем было. И дом в три раза почти меньше прежнего, маленький совсем, хоть и новый. И земли, чтобы лишь для себя овощи растить…
— Гляжу, как батя твой деятельность проявляет, немудрено опять стать кулаками, — улыбнулся Степан. — За пять лет сколько всего успел…
— А вот если бы ты на мне женился, так и вовсе бы настоящей родней стали и никто бы не сказал, что мы опять батраков используем, — Соня покраснела и опустила глаза.
— Сонька, ты чего? — пробормотал он, отводя взгляд. — Ты мала еще для замужества, да и как сестра ты мне.
— Я не сестра тебе! — возмутилась Соня. — И я уже не маленькая, мне девятнадцать лет исполнилось, забыл разве?
— Забудешь, как же! Мы с отцом тогда весь базар обошли, чтобы бусы тебе купить.
— Степа, я люблю тебя! — вдруг выпалила она.
Он молча уставился на неё, а потом опустил глаза и теребил в руках узду, снятую с коня.
— Ты тоже любишь меня, я это чувствую. Ты любишь, но только боишься признаться в этом.
Степан молчал. Он действительно боялся, что это неправильно вот так влюбиться в дочь человека, который стал ему почти отцом. Боялся, что это предательство памяти Надежды. Боялся, что Соня еще ребенок и не знает, чего сама хочет. Но когда она взяла его за руку и прижала к своей щеке, он понял, что бояться больше нечего.
— Я люблю тебя, малая. Глаза мои на тебя смотрят и я муку с тоской испытываю. Глаза прячу, а они все равно тебя находят.
— Тогда поцелуй меня, чтобы я поняла, что ты так же, как и я, любишь меня…
***
Они поженились через месяц, но свадьбу гулять не стали — в доме посидели, позвали председателя сельского совета, что брак их зарегистрировал, подружку Сони пригласили, да двух друзей Степана.
— Что-то скромно у вас. Вроде как снова водится копейка у тебя, Николай, — не удержался председатель.
— Водится. Да вот только лошадь в следующем году намереваюсь еще одну взять. А там и жеребят растить будем.
— Быстро ты, Коля, поднялся. За пять лет всего и дом построил, и во дворе две коровы, конь, птица. Ишь ты!
— А все потому, что без дела не сижу, — насмешливо произнес Николай. — Земля-матушка наша кормит, коли обрабатывать ее умеючи. Порой без хлеба сидели, да в одних на всех валенках ходили, а копеечку берегли, чтобы поросенка купить. Сам знаешь — вырастили свинью, опоросилась…
— А корова откуда взялась? — с интересом спросил Владимир Семенович, не унимаясь. — Люди порой годами на заработки ездят, а корову купить не могут, а вы приобрели довольно быстро.
— Вот зачем спрашиваешь, раз знаешь? — рассмеялся Николай. — Ты же помнишь, как Захаров за три копейки телку матери покойной продавал. У самого четверо ребятишек, из всего хозяйства коза, а он на продажу буренку отправил. Чего смущаешься, Владимир Семеныч, словно первый раз о том слышишь? Сколько было говорено — кто не хочет работать и за животиной ходить, кто поспать любит побольше, да на печи поваляться, тот так и будет босотой. А ежели вставать с петухами, да на землю выходить или мастерить что-то, так и хлеб на столе будет.
— Захаров для меня как кость в горле. Все, что не заработает — спускает в первую неделю, потом с детишками по селу побираются, — поморщился председатель сельского совета. — Корова одна десятерых прокормить может, по себе знаю, сами до революции так жили. А они не понимают. Марфа опять брюхата, а значит, пойдет в сельский совет помощи просить. Ты прости, Николай, — вещал подвыпивший председатель. — Не мог я тогда тебе ничем помочь. И за слова мои прости, что говорил я тебе. Но против бумаги и вышестоящей власти не попрешь.
— Не в обиде я, Владимир Семенович. Коли случилось это, знать, для чего-то нужно.
— Толковый ты мужик. Без ничего остался, а за пять лет такую деятельность развел.
— Это ж не я один разводил, — покачал головой Николай. — Степан, сынок, со мной и моими женой и дочкой спину гнул.
О том, что Анастасия утаила часть ценных вещей, которые, по сути, ушли на лошадь и корову, да на другие нужды, Николай не сказал. Время лихое было, о таком молчать нужно.
К тридцатому четвертому года пришла коллективизация, в то время у семьи семьи было крепкое хозяйство: новый дом, построенным благодаря его и Степкиной работе на лесопилке, две коровы, конь, лошадь, свинья, пару десятков кур и десяток уток. Огород засаживали полностью картошкой, капустой, морковью, свеклой и луком. Николай по прежнему работал на лесопилке, придя туда восемь лет назад после того, как ни с чем остался. Степан рядом с ним, по выходным отвозили на ярмарку те деревянные изделия, что своими руками сообща делали. А Соня и Анастасия управлялись по дому.
В этот раз Николай нос по ветру держал. Мужиком он умным был и понимал, что к чему. И что такое колхозная организация — быстро разобрался. Собрали общее собрание, председатель сельсовета разъяснял выгоды: общая земля, общая техника, общий урожай.
Николай не был кулаком, он был просто крестьянином, который работал на лесопилке и имел подсобное хозяйство. Крепкое, с которым можно было и в колхоз вступать. Посовещавшись дома, на собрании Николай заявил, что дом Степана еще пригоден для жилья, что его готовы отдать в общее пользование, коли кому нужда такая будет. Отгородить забором — и все дела. Коня, корову, трех поросят и с десяток птицы они готовы внести в общий двор, на общее дело. Народ одобрил. Все знали его как хорошего человека, удивляясь тому, как Родионов не сломался, наоборот, плечи расправил и в работу ударился.
***
Через год, когда стали засеивать общие поля, Николая выбрали бригадиром полевой бригады как самого толкового, к тому же еще и грамотного. Степан стал рядовым колхозником, Соня была звеньевой, а Анастасия поварихой на полевом стане. Так началась новая жизнь в коллективной организации.
Шли годы. Колхоз креп, рос, получал технику. Николай оказался хорошим организатором — он умел и людьми руководить, и работу распределить, и урожайность повысить. Поля давали зерно, фермы молоко, огороды овощи. В тридцать девятом году колхоз перевыполнил план по хлебосдаче, и Николая наградили грамотой, аж из города приезжали, чтобы поощрить. В тот же год, на общем собрании Николая Захаровича Родионова избрали председателем колхоза. Голосовали почти единогласно и пришли к общему согласию.
И плохое все забылось, новая жизнь была — трудовая, народная, когда все сообща.
Только вот недолго всё это длилось. В 1941 году началась Великая Отечественная война.
Степана призвали в первые дни и он ушел на фронт ровно через неделю после того, как его дочка Катенька сделала первый шаг. Хотел ему Николай сделать бронь, но отказался Степа — не желал, чтобы люди судачили, что председатель своему зятьку местечко теплое организовал. И не мог он остаться подле юбки жены, пока его товарищи будут воевать.
Соня плакала, но держалась, не позволяя себе разреветься при муже. Он всегда такой был, брал пример с Николая — не боялся ни работы, ни ответственности, брался за все с мужеством и смелостью. Катенька сидела на руках у деда Николая и улыбалась беззубым ртом, махая ручкой, а Анастасия совала в мешок маленькую иконку Николая Чудотворца, которую наказала взять с собой. Степан с тещей не спорил, да и разве можно с матушкой пререкаться, даже если это мать жены?
****
Потянулись долгие месяцы ожидания. Письма от Степана приходили редко, но каждое было как луч света. Он писал, что воюет, что жив, что здоров, что скучает по дому, по Катеньке, по Соне, по маме с папой, как он своих тещу и тестя называл.
Николай, слыша как дочь читает письма, отворачивался к окну, чтобы никто не видел его слез. Он очень переживал за Степана.
Сам председатель работал без отдыха — война войной, а его колхозу надо кормить и фронт, и тыл. Лошадей всех забрали, так что сами в плуга вставали. Трактор единственный, что был, не справлялся с объемом работы.
Бабы, старики и подростки делали то, что раньше делали мужики. Соня, оставив Катеньку на Анастасию, работала в поле наравне со всеми.
Пока Степан воевал, Анастасия сама лично взялась за присмотром могилы Надежды, чтобы та не заросла травой. Она помнила ту ладную и славную девушку, которая была женой Степана. Но жизнь распорядилась так, что теперь ее место занимает Соня…
А потом пришла новая беда. В сорок третьем годы выдался неурожай, картошка вымерзла, хлеб полег под дождями и градами, что обрушивались на поля с неба с такой силой, словно они за что-то прогневали небеса. Нормы выдачи продовольствия урезали до минимума.
Николай свои порции делил между дочкой и внучкой, говорил, что не голоден, что пообедал в правлении, что у него запасы есть. Соня не верила, но разве же с отцом поспоришь? А потом случилось горе — в декабре Николай заболел и ослабевший организм не смог справиться с хворью. Его одолевал кашель, болели суставы, он порой не мог встать даже по нужде. Управление колхоза на себя взяла фермерский бригадир Зоя Лукьяновна.
Анастасия ухаживала за ним, поила травяными отварами, укутывала в тулупы, но он таял на глазах, теряя силы с каждым днем.
Он умер в январе, сразу после Рождества. Провожать его пришло не только родное село, но и окрестные деревни, что входили в колхоз…
Все давно забыли, что когда-то Николай был зажиточным крестьянином, который использовал наемный труд и богател. Люди видели, что он работящий, что порой без хлеба будет сидеть, но копейку на дело вложит. Что колхоз при нем процветал и с полос местных газет не сходил — его ставили в пример другим организациям. Люди плакали, поддерживали Соню и Анастасию, которые просто не знали, как им дальше жить без того, за кем они были словно за каменной стеной. А еще у них был страх, что Степан не вернется.
Но то ли Бог хранил его, то ли молитвы Анастасии и Сони помогали, то ли еще какие силы то вмешались, но вернулся он в начале июля 1945 года живым и невредимым.
****
Степан долго стоял у могилы Николая. Потом снял шапку, поклонился до земли и сказал:
— Царство тебе небесное, Николай Захарыч. Ты был мне больше, чем тесть. Ты был мне отцом.
А потом он зарыдал. Так же громко, как когда-то у могилы своей первой жены Надежды.
****
В 1946 на общем собрании колхозников Степана Иванова, зятя бывшего покойного председателя Родионова избрали председателем. Все видели в нем не только фронтовика и орденоносца, но и человека, который знает цену и труду, и хлебу, и жизни. Все знали, что Николай Захарович многому обучил Степана, и он знает толк в работе.
А еще всем нравилось, как он относится к земле и с какой любовью он говорит. Словно люди слышали голос Николая Захаровича.
— Земля живая, она любовь чувствует, и относится к ней надо с теплом и заботой, тогда и она отблагодарит.
ЭПИЛОГ
Люди, жившие на этой земле, долгие годы помнили, что были у них такие, как Николай Родионов, который не жалел себя ради других. Такие, как Надежда, отдавшая кров и защиту чужим людям. Как Степан, выучившийся доброте у своего бывшего хозяина. Как Соня, которая подарила Степану возможность снова полюбить и стать счастливым. Как Анастасия, хранившая память и до самых преклонных лет ухаживающая не только за могилой супруга, но и за Надиной, в память об этом добром сердце.
Степана не стало в шестидесятилетнем возрасте, через двенадцать лет остановилось сердце и Сони, которая к тому времени уже давно схоронила мать.
Помимо Кати у супругов был еще сын Николай, названный в честь деда, которого он не застал.
Николай и Катя пошли по другому пути. Екатерина вышла замуж за военного и вся ее молодость прошла в гарнизонах да в частях. Николай стал строителем и трудился в крупных городах. В девяностые годы, говорят, от этого колхоза не осталось и следа, но память о тех трудных, но в то же время славных временах осталась в сердцах внуков Степана и Софии.
