1941 год.
Мария
Страшное известие пришло под вечер, когда Кузьмина Мария возилась у печи. Она только испекла себе лепешки, чтобы взять с собой на работу на обед, а сама всё поглядывала на дорогу — не идёт ли почтальонка?
Её муж Василий ушёл служить в июне, в самые первые дни, и с тех пор от него ни строчки, хотя вот уж три месяца прошло. Соседка успокаивала молодую жену солдата:
— Оно ж не сразу, Маш, обожди. Видать, нет возможности весточку черкнуть. А может, почтовые накладки.
— И у вас, тёть Варь, тоже ни одной весточки, — печально говорила Мария.
— Видать, у моего сынка Гены тоже нет возможности писать. Ты жди, Машутка, жди. Придет весточка, куда она денется? И я буду ждать…
И вот в тот вечер, когда солнце уже клонилось к закату, она увидела почтальонку, что подходила к ее калитке. Бросив свое занятие, Маша кинулась к выходу и с радостным воплем подбежала к ней. Только та вдруг поглядела на неё печально и сказала:
— Ты уж прости меня, Маша, что не письмо долгожданное тебе принесла, а беду в дом. Похоронку было велено тебе доставить…
Мария взяла документ дрожащими руками, развернула её и читала, что Василий Леонидович Кузьмин скончался от ран 15 августа 1941 года… Она читала, а потом осела на землю и завыла, размазывая слезы по щекам.
— Ой, Машенька, ой, голубушка, — причитала почтальонка, гладя Марию по голове. — Ты держись, милая. Держись.
— Он же обещал вернуться, — тихо сказала Мария. — Он говорил: «Ты меня жди, Маруся, я живучий. Меня пуля не берёт». А сам… как же так, тёть Дусь?
— Машенька, ты крепись… Моего-то мужика тоже забрали. И вот теперь жду. Порой, получая письма, сама боюсь свою фамилию прочесть.
Три дня Мария не выходила из дома, не вышла она и на работу. В тот октябрь всем селом достраивали дом Мелиховых, взамен сгоревшего еще весной. Трое детишек у них было, вот и решило начальство до осени новый поставить и многие сельские принимали в этом участие. Маша и соседка Варвара Васильевна готовили еду на бригаду. Но в те дни молодая вдова из дома не могла выйти, словно тело её слушаться перестало. Все понимали, и дали время ей выплакаться.
А на четвертый день сама пришла и начала шинковать капусту, чтобы приготовить борщ на строительную бригаду. Варвара Васильевна с вопросами не подходила, но одобрительно поглядывала на неё. Мол, слава Богу, в руки себя взяла, не слегла от горя, ведь мужа своего она очень любила, да и пожили они всего ничего — два с половиной года.
***
Дарья
О том, что её муж без вести пропал, Дарья узнала от свекрови. Та прибежала в конце ноября 1941 года, запыхавшись, с бумажкой в руке, и с порога запричитала:
— Горе какое, горе! — она выла, раскачиваясь, волосы выбились из косынки, а взгляд женщины был страшный и словно безумный.
Семилетний Мишенька со страхом посмотрел на бабушку, а годовалая Людочка, которая сидела на коленках у матери, закапризничала. Дарья поднялась и глянула на свекровь глазами, полными ужаса.
— Гена… Гена… Похоронка? — она заплакала.
— Без вести пропал. Ой! — Варвара Васильевна заламывала руки. — Сыночек мой, погубили-и-и!
— Без вести пропал — не значит, что погиб. Может, в госпитале, — с надеждой спросила Дарья. — И весточку пришлет, как сможет.
— А если он в плену? А может, лежит, не похороненный… Господи, прости меня грешную! За что же ты так с моим дитём?
Утешала её Дарья, а сама чувствовала тяжесть на душе и не было у нее надежды на то, что муж жив. Разве, будь он в госпитале, ей бы не сообщили?
Свекровь позже ушла, унося свое горе, а Дарья осталась с детьми. Посадила Мишеньку рядом, прижала Людочку к груди и подумала о том, что как бы она к мужу не относилась, но он был отцом ее детей, он супругом ей был…
****
Они не любили друг друга. Их поженили родители — земля к земле, хозяйство к хозяйству. Геннадий был хороший парень: работящий, непьющий, руки золотые. Но холодный и молчаливый. По ночам дело свое сделает и к стенке отворачивается. А Дарья долго лежала и смотрела в потолок, думая о том, как же, быть может, здорово любить. Вот у других, кто по большой любви женился, глаза горят, улыбка счастливая на лице. А у нее? У нее не так.
Порой плакала Дарья, держа обиду на родителей, что обработали, уговорили, да заставили, по сути, замуж пойти. Но иной раз глядела на тех, кто так же, как и она, по родительской воле живет, да утешала себя — бывает и хуже.
Со временем Дарья привыкла, нашла утешение в сыне Мишеньке, который родился через полтора года после свадьбы. А в сентябре 1940 года и Людочка на свет появилась. К тому времени дом они свой поставили, отдельно от родителей жили своей семьей и своим хозяйством.
Думала Дарья, что стерпится-слюбится, что придет к ним с мужем сильное чувство, но не вышло, а может, времени не хватило.
И вот теперь, когда свекровь сказала, что ее муж без вести пропал, когда принесла документ к ней в дом, Дарья, глядя на детей, тихонько заплакала. Мишутка обнял её и тоже зарыдал. Папку своего он любил и понимал, что случилось страшное. Дарья же не от любви слезы лила, а оттого, что в свои двадцать восемь лет она, возможно, осталась вдовой с двумя детьми. Геннадий все же не был плохим мужем, и человеком он был хорошим, оттого и жалко его было.
Только как она не убивалась, как Мария Кузьмина, не страдала. Дарья на следующий же день на работу пошла, гоня плохие мысли прочь.
Была надежда у нее, что жив супруг, но… Прошли недели, месяцы, вот уж и 1943 год заканчивался, а от Геннадия ни весточки, ни новости какой-то. В то время без вести пропал — это, считай, что погиб.
***
В октябре 1943 года второклассник Мишенька заболел и Дарья оставила его дома, а сама Людочку свекрови отвела и убежала на ферму. Вернувшись в обед, чтобы перекусить, да сына проведать, Дарья удивилась — Мишутка сидел с шарфом на шее, шмыгал носом, но старательно выводил цифры на бумаге. А напротив него сидел его учитель — Сергей Дмитриевич.
У педагога была бронь, на фронт его не взяли, да и куда в селе без учителя, коли их всего два на всю школу?
— Сергей Дмитриевич, добрый день. А как вы тут? Что же вы, детишек в школе бросили ради Мишутки?
— В школе занятия закончились уже, — он глянул на часы и улыбнулся. — Контрольную мы сегодня писали, а Михаил вот приболел, не пришел. Я и решил, что можно и самому мне к вас наведаться. Ваш сын болеет, но вполне неплохо соображает. Мы уж почти закончили, осталось всего одну задачку решить.
— Я вам очень благодарна, Сергей Дмитриевич, — искренне произнесла Дарья. — Ну раз уж вы пришли, я обязана вам покормить.
Она посмотрела на него смело, и по взгляду женщины было видно, что возражения не принимаются. Вон как урчит у него в животе, на всю избу слышно!
Но Сергей Дмитриевич пытался протестовать:
— Что вы, что вы! Я не голоден. А вы лучше детишек покормите, сейчас и так каждая крошка на счету.
— Я супу наварила, вчера курицу одну в расход пустила. Раз уж Мишутка заболел, то придется мне его бульоном кормить, чтобы сил набирался, но и вам тарелочку налью, на всех тут хватит. И не вздумайте отказываться! Сами то когда последний раз супу куриного ели, и вообще, вы себе готовите похлебки?
— Да я как-то привык на бегу есть, — замялся Сергей Дмитриевич.
Дарья хмыкнула — вот многие мужики так. Эх, что же его никто к рукам не «приберет»? Вот уж три года как вдовствует мужик, а ведь молодой еще.
Она вспомнила, как прибыл он к ним в село в сороковом году, весь черный от траура, многие знали, что его супруга в родах вместе с дитем скончалась. Но время прошло, неужто никто ему по сердцу не пришелся?
Мысли эти роились в голове Дарьи, пока она подогревала суп, ожидая, когда они дорешают задачку, чтобы покормить сына и учителя, да самой пообедать.
— Как у мамы суп. Очень вкусно! — с удовольствием черпал он ложкой ароматный бульон.
— А матушка ваша… Где она? — полюбопытствовала Дарья.
— Они с отцом и моими младшими сестрами в Алапаевске живут. Я тоже там жил с женой… — Сергей Дмитриевич печально вздохнул. — А потом вот попросил направить меня хоть куда, лишь бы быть подальше от места, где всё о моей Оксаночке напоминало. Вот так я и оказался в Октябрьском.
Они продолжили есть молча, но через несколько минут Сергей Дмитриевич тихо спросил:
— Дарья, скажите, а вы мужа ждете?
— Уже нет. Два года уж прошло, а от него вестей нет. Он погиб, я уверена.
— А вдруг жив? Чудеса случаются.
Дарья усмехнулась и покачала головой:
— Я взрослая женщина и в чудеса не верю. Был бы жив — сообщили бы. Коли в плен попал, так за такой срок не выжить бы ему. Слыхала я от эвакуированных, что вытворяют эти нехристи.
Сергей Дмитриевич ничего не ответил. Но… С того дня он стал каждый вечер приходить к Мише, пока он не выздоровел, потом находил поводы прийти снова, когда Мишенька уже ходил в школу. То позаниматься дополнительно, то стул починить, то удочку для мальчонки смастерить. А однажды, уже зимой, когда учитель пришел к Дарье, чтобы почистить снег, да после работы они сели пить отвар из малиновых стеблей, вновь началась пурга.
— Ну вот, — глядя в окно, за которым заметало снегом и выл ветер, Сергей Дмитриевич улыбался. — Все усилия напрасны.
— Да уж. Вроде бы утихло всё, люди дорожки почистили, и вот нате вам, опять заметает. Да ветер такой, что за крышу боязно.
— Ничего, как всё утихнет, я вновь почищу. Мне не трудно.
Даша хотела было возразить, отказаться, но не стала этого делать — она давно уж поймала себя на мысли, что ждет с нетерпением Сергея Дмитриевича. И плевать ей было, что в селе о ней болтали и какими завистливыми взглядами одаривали их местные кумушки. Мол, с двумя детьми, не первой, так сказать свежести, а такого мужика себе отхватила! Никого не слушала она, привечала у себя учителя, и знала — у него тоже есть к ней чувства. Только вот ни Дарья, ни Сергей Дмитриевич не могли в этом друг другу признаться.
Мишутка с Людой в тот день были у бабушки по матери, и Дарья подумала, что все складывается удачно для того, чтобы объясниться. Но слова не требовались. Когда Сергей Дмитриевич, допив чай, встал, направился к двери и потянулся за своим ватником, Дарья подошла к нему и вдруг тихо попросила:
— Останьтесь. Куда вы пойдете в такую пургу?
Он молча посмотрел на неё. Глаза в глаза, сердца их бились так, что кружило головы.
— Ты уверена? — спросил он тихо, перейдя на «ты».
— Уверена. Я не маленькая девочка, Сергей, не наивная девчонка и всё понимаю.
Он наклонился и поцеловал ее, а Дарья в этот поцелуй вложила всю свою любовь, которая вот уж третий месяц бушевала в её душе.
В тот вечер Сергей Дмитриевич не ушел к себе. Он остался до самого утра…
Через неделю все село гудело, предчувствуя горячие сплетни. А их было достаточно, ведь Сергей Дмитриевич перешел жить к Дарье.
— Бесстыжие! — кричала её свекровь. — Бессовестные! Как же ты можешь?
— Мама, в чем вы меня вините? В том, что я полюбила?
— Как ты могла так скоро забыть Геночку? Он жив, слышишь? Он жив! Не сметь путаться с другими мужиками!
— Был бы жив, так непременно бы дал о себе знать, — резко ответила Дарья.
— А я верю, — плакала его мать. — Я верю, что он вернется. Бесстыжая, как же ты так можешь? Что значит — полюбила?
— Вот то и значит, — ответила Дарья. — Вы же сами понимаете, что не любили мы с Геной друг друга. Поженились, потому что вам с моими родителями так хотелось. И мы, молодые и глупые, возражать вам не смели. Жили с ним словно чужие…
— У чужих людей общих детишек не бывает.
— Бывает. Когда они одной семьей живут и одну постель делят. Неужто у вас не так? Вы тоже всю жизнь с нелюбимым прожили, а трех детишек родили, — Дарья насмешливо глянула на свекровь. — Знаю, подслушала однажды ваш с матушкой разговор.
— Он не будет жить в этом доме. Не позволю! — Варвара Васильевна плакала от обиды, глядя на невестку.
— Это и мой дом тоже. Его помогали строить и мои родители, и мои труды были сюда вложены. И дети наши с Геной тут родились. Не вы меня сюда вселяли, не вам меня отсюда выселять.
— Коли будет он здесь, то нога моя этот порог не переступит.
Хоть и была от свекрови существенная помощь, да вот только и Дарья сдаваться не собиралась.
— Что же, вы живете неподалеку, Мишутка и Людочка сами могут к вам бегать.
— Я в сельский совет пойду. Я бучу подыму, пущай разбираются, как докатился уважаемый учитель, что с бабой замужней стал жить!
Хлопнув дверью, Варвара Васильевна выскочила на крыльцо и кинулась к сельскому совету. Да вот только ничего не добилась. В сельском совете сказали, что кому и с кем жить — дело каждого. На Геннадия давно уж пришло извещение, два года минуло. А Сергей Дмитриевич вдовец — из семьи не уходил, детей не бросал. Человек с хорошими качествами, его любят дети и их родители, а с кем он живет — это их не касается. Главное, чтоб детишек обучал, да работу свою делал. И к Дарье в работе нареканий нет.
В деревне кто-то осуждал Дарью с подачи свекрови, даже родители её, а кто-то понимал и даже завидовал.
— Да как же она так? Что погиб он — документов нет. Может, в плену томится, а она тут жизнью радостной живет, учителя в дом привела. Хоть бы подождала, пока война закончится.
— А чего ждать-то? Третий год пошёл, а от него ни слуху ни духу. Может, и костей не собрать уж, — вступались другие.
— А ведь не поженятся они, пока не признают его умершим. Будет жить во грехе, в блуде. Какой пример для наших детей?
— А какое нашим детям дело до личной жизни учителя? — отвечали другие. — Неужто ему всю жизнь бобылем жить? А Мишка и Людка привязались к нему, словно к папке родному.
Это было правдой. Мишенька и Люда обожали Сергея Дмитриевича. Тот помогал мальцу с уроками, чинил игрушки, читал на ночь сказки для девочки.
Иногда по ночам Дашу мучила совесть: правильно ли делает? Не поторопилась ли она? Может, надо было подождать до победы? А потом Сергей Дмитриевич обнимал её и все сомнения уходили. Счастье время не выбирает, и любовь приходит не по расписанию.
1944 год. Лето.
По дороге шёл человек. Худой, обросший, в какой-то рваной рубахе. Шёл тяжело, едва волоча ноги. Дарья смотрела на него и не могла поверить глазам. А человек подошёл ближе, остановился напротив, глянул на неё и пощурился.
— Ну здравствуй, жена родимая. Смотришь так, словно не узнаешь.
— Гена, Господи! — Дарья почувствовала тошноту, под ложечкой у неё засосало. — Ты живой, живой… Матерь Божья!
— Живой, как видишь, — Геннадий сделал шаг навстречу. — Что же ты застыла? Не подойдешь и не обнимешь, что ли? Это я, не привиделось тебе. Неужто ни капли не скучала?
— Гена, я думала, ты погиб. Где же ты был? Почему ты не писал? Война… Она ведь еще идет.
— Война идет, но для меня она закончилась осенью сорок первого года, когда немцы взяли меня в плен..
— Ты был в плену? — слеза жалости покатилась по щеке Дарьи. По правде говоря, она считала, что он погиб и лежит в безымянной могиле. Сердце не подсказывало ей, что Геннадий жив.
— Был недолго, всего месяц. Но и этого хватило, чтобы потом меня в лагеря отправили. Советские солдаты в плен не сдаются, ты же знаешь? Все обстоятельства устанавливали, проверяли. И вот, спустя почти три года я оказался на свободе. Комиссованный, проверенный, битый и сотни раз допрашиваемый.
— Гена… — Дарье хотелось в голос рыдать от жалости к мужу, к себе, к Сергею и к детям, потому что теперь её женское счастье может посыпаться на осколки.
Тут Геннадий перевел взгляд на веревку, где сушилось белье Сергея и нахмурился:
— Вот почему ты на шею мне не бросилась… Место мое в супружеском ложе уже занято?
— Прости, Гена. Прости, что не дождалась, что не верила в чудо. Я полюбила, понимаешь? Ни тебе, ни мне это чувство не было знакомо, — шептала она, всё еще боясь к нему подойти.
— И что же мне теперь делать? — в его глазах застыли слезы. — В моем доме и с моей женой живет чужой человек. Меня здесь не ждали, видимо, и сейчас я не ко двору. Дети.. Надеюсь, они хоть его папой не называют? Кто он? Кто тот, что живет с моей женой?
— Сергей Дмитриевич, учитель Мишеньки. Ты его знаешь, он у нас в школе появился в сороковом году. Они не зовут его отцом, потому что это было бы неправильным.
— Где они сейчас? — утирая слезу с худого лица, спросил Геннадий.
— У твоей мамы.
— Я к ним пойду. Надеюсь, хоть и родители и сын с дочкой будут рады меня видеть.
Он развернулся и похромал к дому матери.
Дарья опустилась на завалинку и закрыла лицо руками. Говорили ведь ей — жди, верь и надейся на чудо. А она никого не слушала. Её сердце было с Сергеем. А теперь что? Выходит, что она замужняя баба живет с другим. Что же делать ей, что?
А Геннадий шел и думал о том, что в его жизни все перевернулось в тот день, когда его взяли в плен. Сколько боли и тягот он вынес. И ради чего? Он вернулся домой, дочиста проверенный всеми, кем можно было, а теперь его место в семье занято другим мужиком. Да, не было у них с женой любви жаркой и пылкой, но ведь можно было подождать, а не бежать за утешением к учителю!
****
Геннадий отправился к родителей. Мать встретила его воем и причитаниями, отец плакал, дети кружились возле него.
— Вот теперь ты покажешь этим бесстыжим, кто хозяин в этом доме. Вздумала Дашка привести мужика в чужой дом! Вот пойду, прям сейчас ее за космы оттуда вытащу. И что она мне сделает, коли ты вернулся? — Варвара Васильевна со злостью смотрела в окно на улицу, дорога по которой шла к дому Дарьи.
— Нет, мама. Не виноватая она, что не любит меня. Не виновата и в том, что так все вышло. Многие бы на ее месте подумали, что нет мужика в живых. Три года ни слуху, ни духу от меня не было. Оплакала она свое.
— Как же оплакала, коли с другим начала гулять?
— Как скоро? — поджав губы, спросил Геннадий.
И хотелось бы матери соврать, что сразу, но только сына обманывать не решилась и ответила честно:
— С октября сорок третьего начал он к ней похаживать, а уж сошлись они и вовсе в феврале.
— Вот видишь, два года прошло с тех пор, как извещение она получила. Не сразу загуляла. Не виню я её, мать. И бороться за нее не буду. Всякого я повидал, и измена жены не самое страшное в этой жизни.
— А дом?
— Дом мы строили, чтобы дети наши там росли, чтобы Миша жену туда в будущем привел. Так оно и будет.
— То есть — ты ей дом оставишь? Беспутной этой?
— Я дом детям оставляю, а она их мать. И коли не позволишь ты мне остаться в твоем доме, так и быть, найду другое пристанище. Хоть в сарае буду жить. Мне уж не привыкать…
— Ты что же такое говоришь, сынок? — мать обняла его и заплакала. — Мы с отцом так ждали тебя, так надеялись на твое возвращение. Я теперь тебя никуда не отпущу.
В тот вечер Мишутка и Людочка остались в доме бабушки и деда с ночевкой. Люда, не помнившая его, знакомилась со своим отцом. Пришли и две сестры Геннадия, поплакали от радости и от горя после его рассказов.
А дома Дарья и Сергей собирали вещи. Да вот только наутро Геннадий пришел сам и сказал им, что не нужно никуда уходить.
— Гена, спасибо тебе. А то избушка, что выделили Сергею по приезду, совсем ветхая и маленькая, с детишками там тесновато будет, — смущенно и виновато посмотрела на него Дарья.
Геннадий не смотрел на того, кто занял его место, зато глаза его были устремлены на жену.
— Развестись надо…
— Надо бы. Гена. Только вот дорого это очень. Очень дорого. Потаповы пытались, да денег не наскребли. А мы тут за трудодни работаем, у Сережи зарплата невелика, а ты уж и вовсе пока без гроша в кармане.
— Тогда оставим все как есть, — Гена встал и вышел со двора.
****
Дети приходили к нему. Мишенька и вовсе прибегал почти каждый день, тянулся к отцу, всё об успехах в учебе говорил.
— Сергей Дмитриевич хороший учитель, ты спасибо ему должен говорить.
— Папа, но ты ведь вернулся, так почему живешь с бабушкой и дедом?
— Потому что твоя мама любит Сергея Дмитриевича. С ней у нас любви нет. Ты не должен будешь менять своего отношения к учителю, потому что именно он был рядом с вами в трудное время, — мудро сказал Геннадий. — Ты и Люда были и остаетесь моими детьми, а вот взрослые могут перестать вместе жить. И маму свою не вините, ни в чем её вины нет.
***
К осени Геннадий немного оправился, ушла болезненная худоба, хоть на столе и было пусто, только все равно Варвара Васильевна исхитрялась что-то приготовить. Это не лагерная баланда. Ногу он так и волочил за собой, порой у него болело выше поясницы, но он знал, что битье по почкам даром не прошло. Да и у немцев в плену он много здоровья потерял.
По соседству с родителями Геннадия жила Мария Кузьмина, та самая вдова Василия, что одна из первых в селе получила похоронку. Три года она жила одна. Работала в поле, доила корову, вязала носки на фронт своим братьям.
Она не жила надеждой, ведь у нее было извещение о том, что он погиб, а в прошлое лето в село приехал сослуживец Василия, который жил в соседнем поселке. Его комиссовали и Андрей посетил вдову и рассказал, что ее муж похоронен в общей могиле под Вязьмой. Он рассказал о том бое, в котором Василия не стало и Мария оплакивала супруга долгое время, но нашла в себе силы жить.
Геннадий увидел её на второй день после возвращения. Она жила по соседству с домом его родителей и вышла во двор вечером, чтобы прополоть траву.
— Здравствуй, Маша.
— Гена! — она улыбнулась. — Слыхала я, что ты вернулся. Господи, как же я радуюсь, когда кто-то приходит или шлет весточки. А вот Вася мой…
Она всхлипнула и Геннадий, никого не стесняясь, приобнял ее, утешая.
Они сидели, разговаривали, Геннадий предложил свою помощь, но Маша отказалась — ей отец помогает, хоть и хворый он. Но ведь и Гене сейчас силы надо восстанавливать. Худющий такой, что, кажется, ветер дунет и он упадет.
Но шло время, Гена поправлялся, набирался сил, стал работать на местной пасеке и помогать Маше — то медку принесет, то воды наносит, то лопаты да тяпки поточит.
Так и началось их сближение.
Люди их не осуждали, скорее одобряли — на лице Маши хоть улыбка стала появляться, да и Геннадий рядом с ней отогреется. Сколько пришлось мужику вынести — то война, то плен, то лагеря. А вернулся и увидел, что жена его не ждет, что место его занято.
Геннадий ловил себя на том, что идёт к Марии не ради дела и помощи, а посмотреть, как она заправляет выбившиеся волосы под платок, как свет от керосиновой лампы падает ей на лицо, как улыбается она робко и смущенно. Мария же по ночам не спала, думая о нём, о его хриплом голосе, о том, как он смотрит на неё, будто видит насквозь. Неужто она снова нашла в себе силы полюбить? Неужто её душа оживает?
А однажды вечером он пришел и остался.
***
Вот и получилось так, что женатый Геннадий жил с Марией, а замужняя Дарья с Сергеем. Развод был очень дорогим, не по карману простым сельским людям, работающих за трудодни. Да и формальности всё это. Многие и ранее так сходились, без всякой росписи — свадьбу справили и на том стали считаться мужем и женой. Вот в тридцатых уже стали расписываться чаще.
Ни для Марии, ни для Гены это не было препятствием. Только вот возникла сложность, когда в 1946 году Маша родила девочку Валю, которую пришлось записать на себя, вернее, на фамилию, что она носила от покойного супруга.
Росла девочка смышлёной не по годам, а Геннадий души в ней не чаял. Таскал на руках, покупал леденцы, когда они в сельпо появились и копейка водиться в доме начала. А вот Миша и Люда всей душой возненавидели свою младшую сестренку.
1950 год.
— А что ты хотел от него? — Дарья смотрела на Геннадия, когда он, красный от злости, говорил Дарье, за что всыпал ремня Мишке.
— Чтобы к сестренке хорошо относился, а не щипал её до синяков. Ей всего четыре года, а у него ни любви, ни жалости к ней.
— Он ревнует, Ген.
— Мишка не маленький, понимать должен, — говорил Геннадий. — Пятнадцать лет пацану, лоб здоровый. Да и Люда тоже не маленькая, десять лет, а ведет себя как двухлетка. Слыхала, как она называет Валю? Незаконнорожденная.
— Ну ведь так и есть, Ген.
— Нам надо развестись.
— И что это поменяет? — разумно спросила Дарья. — Да дети еще больше её невзлюбят, и незаконнорожденной она как была, так ей и останется.
— Я поговорю с ними, но и ты должна со своим Сергеем правильно их воспитать, — кидая вожжи, произнес напоследок Геннадий. — Представь, что если бы ты родила от Сергея. Этого малыша наши дети так же бы травили?
Дарья смутилась. У них с Сергеем детей отчего-то не получалось, но она была уверена, что своё дитя не дала бы в обиду.
Они бы и правда, развелись. Но, едва Валечке исполнилось семь лет, как Геннадий слег. Сказались раны, полученные в плену и лагере, почка совсем отказывать стала.
Не в силах ему были помочь ни районные врачи, ни областные. Он угасал на глазах.
В середине ноября, когда уже выпал снег и завыли метели, он велел позвать Дарью.
— Даша, — сказал он, когда она пришла, боязливо переступая порог. — Ты сядь подле меня. Да не робей, не чужие мы ведь люди с тобой.
Она села на край кровати. Сергей Дмитриевич остался во дворе, не решаясь войти в дом Марии и зная, что Гена хочет побыть с Дарьей наедине.
— Я помираю, — сказал Геннадий. — Ты прости меня, если что не так было. Жили мы с тобой до войны не плохо. Не любили друг друга, да, но и ненависти не было и обид. Детишки вот у нас общие. Ты уж выведи их в люди, Даш. Сергей твой мужик надежный, но все же ты мать, твое слово главнее.
— Выведем, Гена, — всхлипнула она. — А ты поправишься еще, ты встанешь на ноги. А потом мы развод оформим.
— Не встану я уже. Даш, я про Валю сказать хочу. Маленькая она еще, семь годков всего лишь исполнилось. Дочь она моя, а Мише и Люде сестрой родной приходится. Говорил я с ними, но хочу попросить и тебя — проследи, чтоб не обижали.
— Я сделаю всё, что могу, — произнесла Дарья, хотя на самом деле не было ей дело до этой чужой девчушки.
А через три дня после того разговора Геннадий умер.
На похороны собралась вся деревня. Пришла и Дарья с Сергеем Дмитриевичем. Пришли и Мишка с Людочкой.
Мария стояла, держа Валюшу за руку, а девочка рыдала, понимая, что от нежной и робкой матери мало будет ей защиты. И тот, кто обещал всю жизнь оберегать, сейчас будет в сырой земле.
ЭПИЛОГ
Не ясно почему все же Геннадий не смог записать на себя девочку, даже будучи в браке с Дарьей. Жили они разными семьями, но так вышло, что после его ухода из жизни Дарья стала получать пенсию на детей. А вот Вале ни копейки не было положено. Ибо незаконнорожденная она, о чем не забывали постоянно ей напоминать Миша и Люда.
Только вот не озлобилась Валентина, она шла по своему жизненному пути — школа, институт, замужество и дети. Мать ее больше замуж не выходила, посвятив свою жизнь единственной дочери.
А вот та, что не дождалась мужа с войны, прожила всю жизнь в любви. Не было меж детьми Дарьи и Марии любви никакой, потому Валентина и не интересовалась никогда, как жили дальше брат с сестрой, когда выросли и уехали в город учиться и строить новую жизнь.
Эту историю прислала подписчица, а ей в свою очередь ее поведала внучка Валентины.
