— Вы можете немного помолчать?
Я замерла с ложечкой в руке.
Не самое удачное начало первого свидания. Особенно если тебе пятьдесят пять, ты полчаса выбирала помаду и перед выходом успела услышать от дочери: «Мам, только не веди себя как на собеседовании».
Мужчину напротив звали Тарас. Ему было пятьдесят семь. Познакомились мы у общих друзей, потом две недели переписывались. Он присылал фотографии странных облаков, я — своего кота, который неизменно выглядел так, будто недоволен нашим знакомством.
Сейчас Тарас сидел в небольшой кофейне и смотрел куда-то за моё плечо.
— Простите? — переспросила я.
— Минут десять. Пожалуйста.
Я поставила ложечку.
— Тарас, если вам неприятно со мной разговаривать, можно было не приглашать.
Он повернулся так резко, что задел локтем сахарницу.
— Нет. Нет, что вы. Я не это…
Сахар рассыпался по столу. Мы оба зачем-то начали собирать его пальцами. Очень глупое занятие, когда хочется сохранить достоинство.
— Мне нужно выйти, — сказал он. — Я сейчас вернусь.
И вышел.
Я осталась с двумя чашками, сахаром и ощущением, что дожила до весьма странного возраста. Уже слишком взрослая, чтобы драматично убегать из кофейни, но ещё не настолько спокойная, чтобы спокойно допить кофе после просьбы замолчать.
Официантка подошла с салфетками. Молодая, с короткой чёлкой и кольцом в носу. Посмотрела на дверь.
— Он вернётся. Не переживайте.
Я невесело улыбнулась.
— Вы всем женщинам так говорите?
Она смутилась.
— Извините. Просто он предупредил, что может понадобиться пауза.
Вот тут я окончательно решила, что пора домой.
Видимо, у человека был целый сценарий. Пригласить женщину, велеть ей замолчать, выйти, оставить персоналу заботиться о последствиях. Может, психологический приём такой. Проверка на терпение.
Я взяла сумку.
И в этот момент девушка достала из кармана сложенный листок.
— Он оставил мне. На всякий случай. Я не знала, когда отдать.
На бумаге неровным почерком было написано: «Иногда я теряю слова. Не потому, что не слушаю. Мне нужно несколько минут. Я постараюсь объяснить сам».
Ни подписи, ни жалобного объяснения на полстраницы.
Я прочитала дважды.
Потом спросила:
— Вы его знаете?
— Он иногда приходит. Обычно один. Садится у окна.
Девушка замялась.
— Я больше ничего не знаю. И, наверное, не должна рассказывать.
— Не должны, — согласилась я.
Она убрала сахар, принесла свежую воду и ушла.
Я положила сумку обратно.
Мы с Тарасом познакомились на даче у подруги. Он чинил ручку на калитке, а я держала пакет с саморезами и ругалась, потому что они просыпались в траву. Никакой загадочности. Обычный мужчина с обветренными руками и смешной привычкой говорить «минуточку», даже когда ему требовалось полдня.
В тот вечер он мало разговаривал. Я решила, что скромный. По телефону мы почти не общались — он писал, что ему удобнее сообщениями. Я решила, что занят.
Удобная штука наши догадки. Всё объясняют, пока не столкнёшься с человеком вживую.
Тарас вернулся через семь минут. Я невольно засекла.
Сел, посмотрел на записку.
— Отдала?
— Да.
Он кивнул. Отодвинул чашку, потом вернул на место.
— Мне стыдно.
— За что именно?
— Что сказал грубо. Я хотел попросить… — Он остановился, сжал губы. — Не получается.
Я молчала. Уже без демонстративной обиды. Просто ждала.
— После болезни, — сказал он наконец. — Год назад. Я иногда понимаю всё, а ответ… Вот он есть. Тут. А достать не могу.
Он постучал пальцем по виску и поморщился от собственного жеста.
— И когда рядом продолжают говорить, я путаюсь ещё сильнее. Я должен был предупредить. Просто хотел один раз прийти как нормальный…
— Не договаривайте, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Почему?
— Потому что я уже поняла. Но я не телепат. Вы сказали «помолчите», я услышала «вы мешаете». На первом свидании это довольно обидно.
— Да.
Он не стал доказывать, что я неправильно поняла. За это я была ему благодарна.
Мы какое-то время сидели без разговора. За окном женщина в жёлтом плаще пыталась раскрыть зонт. Он выворачивался, она сердито трясла его, потом рассмеялась сама над собой.
— У меня такой же, — сказала я. — Купила подешевле. Теперь каждое утро цирк.
Тарас посмотрел в окно и улыбнулся.
— У меня наоборот. Дорогой. Теряю… теряю всё равно.
Мы засмеялись. Очень осторожно, как начинают идти по скользкому.
Его болезнь не превратилась в тему всего вечера. Я спросила только, что ему помогает. Он сказал: когда не заканчивают за него каждую фразу и не повышают голос. Слышит он прекрасно. И когда можно иногда написать слово в телефоне, не делая из этого трагедию.
Через полчаса я поймала себя на том, что уже дважды подсказала ему существительное, хотя меня только что попросили этого не делать.
— Извините. Привычка.
— Я замечаю.
— Я вообще нетерпеливая. Даже чайник мысленно подгоняю.
— Чайник… полезно. Меня не надо.
Сказал медленно, но с такой сухой улыбкой, что я опять рассмеялась.
Потом он рассказал про лодку, которую много лет собирался починить. Не модель, настоящую, старую, доставшуюся от дяди. У него во дворе она стояла под тентом и постепенно превращалась в дорогую клумбу.
Я рассказала, как записалась на курсы керамики и слепила чашку, из которой можно было пить только над раковиной.
Разговор шёл неровно. Иногда паузы были длинными. Один раз он устал и совсем перестал искать нужное слово. Просто открыл фотографии и показал лодку. Я разглядывала облупившийся борт и вдруг поняла, что мне интересно. Не из вежливости. Не потому что человек болел и его надо поддержать. Мне хотелось узнать, доплывёт ли эта посудина хоть до ближайшего камыша.
Когда принесли счёт, он спросил:
— Можно я приглашу ещё раз? Только… заранее буду честнее.
Я покрутила кольцо на пальце. Не обручальное, обычное, с тёмным камнем.
— Можно. Но я тоже предупрежу. Иногда я много говорю, когда нервничаю. Очень много. Вы сегодня попали на сокращённую версию.
— Заметил, — сказал он.
И оба улыбнулись уже свободнее.
Дома дочь ждала отчёт. Села на край дивана, подобрала под себя ноги.
— Ну? Понравился?
Я сняла серьги.
— Да.
— Что-то голос у тебя сложный.
Я рассказала. Не все подробности, только то, что считала своим опытом, а не чужой историей болезни.
Дочь нахмурилась.
— Мам, ты только не начни спасать человека.
Меня это задело. Потом я посмотрела на неё и поняла: она помнит, как я спасала её отца. От плохого настроения, от увольнения, от ответственности за собственные обещания. Помнит лучше, чем мне хотелось.
— Постараюсь, — сказала я.
Не «я же не дура». Не «ты ничего не понимаешь». Просто постараюсь.
На втором свидании мы пошли в парк. Тарас принёс кофе в термосе и два разных стаканчика. Один явно был от какой-то другой крышки.
— Комплект собирал по всему дому, — признался он.
— У вас это называется свидание или экспедиция?
Он показал на лавочку:
— Пока смотрим по погоде.
Уже тогда выяснилось, что мы расходимся во многих вещах. Он любил вставать рано, я терпеть не могла разговоры до девяти. Он считал, что в отпуске нужно ходить, я — хотя бы иногда лежать. Он складывал использованную салфетку в карман, а потом забывал, и при стирке получалась белая метель. Я немедленно начала объяснять, как этого избежать, и остановилась на третьем предложении.
— Что? — спросил он.
— Ничего. У меня инструкции сами выдаются.
— А отключить?
— Пытаюсь.
Через месяц он отменил встречу за час до начала. Написал: устал, сегодня не сможет. Я уже была одета и ужасно разозлилась. Старое чувство подскочило сразу: опять всё подстраивай под чужую жизнь.
Я написала, что мне жаль и я понимаю усталость, но узнавать об этом можно раньше. Потом сидела и ждала, не обидится ли он.
Он позвонил. Разговор дался ему трудно, и всё же он сказал:
— Ты права. Я тянул, думал, пройдёт. Не прошло. В следующий раз скажу сразу.
Никакого чуда. Ни признания на фоне заката, ни мгновенной великой любви. Просто взрослый человек признал, что подвёл меня, и не прикрылся своей трудностью.
Для меня это оказалось неожиданно важным.
Мы встречаемся четвёртый месяц. Я всё ещё не знаю, что будет дальше. Иногда мне не хватает лёгкости, иногда ему — моего терпения. Бывают вечера, когда я устаю и хочу, чтобы разговор бежал сам, без остановок. Бывают дни, когда он не хочет ни встреч, ни чьего-то внимательного лица. Мы учимся говорить об этом до того, как один исчезнет, а другой придумает самое обидное объяснение.
Недавно он пригласил меня посмотреть лодку. Под тентом пахло деревом, пылью и холодной водой, хотя до воды было далеко. На борту уже лежала новая доска.
— Ну что, капитан, поплывём этим летом?
Он задумался. Я ждала. На этот раз спокойно.
— Сначала… — сказал он и замолчал.
Потом достал телефон, написал одно слово и показал мне экран.
«Жилеты».
— Разумно, — ответила я. — Я плавать не умею.
Он посмотрел на меня с таким искренним ужасом, что я расхохоталась.
Оказывается, на первых свиданиях каждый что-нибудь недоговаривает. Главное — не ждать, пока другой окажется посреди озера.
