Подруга (56 лет) попросила убрать из моей книги одну фотографию. Я решила, что она стесняется своей молодости, а потом она назвала имя мужчины, которого я считала героем
На фотографии мой отец стоит на сцене. Белая рубашка, рука с микрофоном, широкая улыбка. Рядом две девушки в одинаковых юбках. Одна — я, другая — моя подруга Катя.
Мне на снимке семнадцать. Сейчас мне пятьдесят шесть, как и Кате. Отца нет уже восемь лет.
Я собирала небольшую книгу к его юбилею. Не для продажи, двадцать экземпляров для родных, друзей и бывших коллег. Он много лет руководил заводским клубом, ставил концерты, возил самодеятельность по области. После него остались коробки афиш, рукописных сценариев и фотографий. Я всё откладывала разбор, а потом решила: если не сделаю сейчас, никто уже не вспомнит фамилии людей на этих снимках.
Катя помогала подписывать. Мы сидели у меня за столом, пили чай, спорили, как звали баяниста, который всё время опаздывал.
Она увидела фотографию и сразу положила её лицом вниз.
— Эту не надо.
— Почему? Хорошая же. Ты тут вообще красавица.
— Ира, убери.
Я улыбнулась. Решила, что сейчас начнётся обычное: лицо круглое, причёска ужасная, ноги не те. Мы, женщины, умеем придраться к себе даже на фотографии, где нам семнадцать и весь мир ещё впереди.
— Не выдумывай. Здесь у тебя нормальная причёска. Это у меня кудри как у пуделя.
Катя не засмеялась.
— Я серьёзно.
Я пододвинула к ней чашку.
— Скажи хоть, что не так.
Она посмотрела на фотографию, не переворачивая её.
— Он меня тогда со сцены снял. После этого концерта. Сказал, с таким лицом лучше за кулисами помогать.
Я даже не сразу поняла, о ком она.
— Кто?
— Твой папа.
За окном проехала машина с громким глушителем. Я помню этот звук до сих пор: он как будто дал мне несколько лишних секунд, чтобы не отвечать.
— Не мог он так сказать.
Вот и всё. Первая моя фраза. Самая быстрая, самая готовая. Мы дружили почти сорок лет, а я даже не спросила, что произошло.
Катя взяла сумку.
— Я знала, что зря начала.
— Подожди. Куда ты? Я просто удивилась.
— Не удивилась. Сказала, что я вру.
— Я такого не говорила.
Она посмотрела на меня с усталостью.
— Ира, не цепляйся к словам. Я помню, как это было. Фотографию убери, пожалуйста. Остальное оставь как хочешь.
Она ушла, не допив чай.
Я сидела перед перевёрнутым снимком и злилась. На неё, на себя, на отца, который уже не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Ужасно неудобно, когда человек был для тебя тёплым и надёжным, а кто-то вдруг открывает в нём дверь, о которой ты не знала.
Мой папа чинил мне санки. Носил на плечах. Писал записки в школьные бутерброды: «Артистке на подкрепление». На выступлениях он ловил мой взгляд из зала и чуть приподнимал большой палец.
Как это совместить с «таким лицом лучше за кулисами»?
Очень хотелось придумать объяснение. Может, шутка. Может, Катя тогда обиделась на другую фразу. Может, после сорока лет всё запомнилось резче.
Я почти набрала номер общей знакомой. Уже нашла контакт. Потом увидела на столе Катину чашку и убрала телефон.
Получалось, я собиралась обзвонить свидетелей, прежде чем просто поверить, что подруге было больно.
На следующий день я сняла фотографию из макета. Вместо неё поставила общий снимок зала без крупных лиц. Написала Кате: «Убрала. Вчера я ответила плохо. Если захочешь рассказать, я готова слушать».
Она прочитала. Не ответила.
Я продолжила книгу. Теперь подписи давались тяжелее. Раньше писала: «Его любили все». Стёрла. Откуда я знаю про всех? Написала: «Для многих он стал человеком, благодаря которому они вышли на сцену». Посидела и стёрла «для многих». Оставила конкретные имена и воспоминания тех, кто прислал их сам.
Работа сразу перестала быть парадным портретом. Стала сложнее и, как ни странно, интереснее.
Через неделю Катя позвонила.
— Я тебе ключи от дачи должна вернуть.
Ключи лежали у неё с лета. Никакой срочности не было, мы обе это понимали.
— Приходи. Я суп сварила.
— Я ненадолго.
Она пришла с ключами и пакетом мандаринов. Села на тот же стул. Я не поставила перед ней альбом.
Первые полчаса мы говорили про всё подряд. У её сына сломался холодильник, у меня плохо закрывалось окно, общая знакомая снова завела собаку, хотя предыдущую воспитывали всем подъездом.
Потом Катя сама сказала:
— Я не хочу, чтобы ты теперь отца ненавидела.
Я поставила ложку.
— Я не ненавижу.
— И книгу не надо выбрасывать.
— Я не выбрасываю.
Она долго чистила мандарин. Кожура рвалась мелкими кусочками.
— Я тогда пришла раньше всех. Текст выучила, платье мама перешила из своего. Помнишь, синее, с белой полосой?
Я помнила смутно. Мне было стыдно за это смутно, но я не стала притворяться.
— Немного помню.
— Он посмотрел репетицию. Потом отвёл меня в сторону и сказал, что я невыразительная. Что в массовке ещё можно, а ведущей нельзя. И про лицо тоже сказал. Не при всех. Он вообще умел тихо.
У меня сжалось горло.
— А я где была?
— Ты с ним сценарий правила. Потом тебе отдали мой выход.
Я закрыла глаза.
Вот это я помнила. Отец сказал, что Катя сама отказалась, боится сцены. Я обрадовалась дополнительному номеру. В семнадцать лет радость бывает очень быстрой и не проверяет, на чём стоит.
— Почему ты мне не сказала?
Катя устало улыбнулась.
— Ты сейчас серьёзно? Ты вчера через сорок лет сказала, что он не мог. А тогда ты на него смотрела как на солнце.
Суп остыл. Мы сидели перед тарелками, к которым почти не притронулись.
— Потом я перестала ходить, — продолжила она. — Сказала маме, что надоело. Она обрадовалась: меньше платьев шить. Вот и вся история. Я не сидела сорок лет и не плакала. У меня жизнь была. Просто эту фотографию видеть в красивой книге не хочу.
Мне захотелось обнять её. Попросить прощения за отца, за сцену, за то, что я была счастливой девочкой рядом с её несчастьем. Но я понимала: если сейчас начну плакать, ей придётся ещё и меня утешать.
— Я тебе верю, — сказала я.
Катя отложила мандарин.
— Хорошо.
Очень короткий ответ. Никакой музыки, никакого мгновенного примирения. Просто она взяла ложку и наконец поела.
Позже я спросила, можно ли написать в книге, что отец бывал резким. Она сразу покачала головой.
— Не вписывай меня туда ни прямым текстом, ни намёком. Я не для книги рассказывала.
— Поняла.
— Напиши от себя. Ты же тоже с ним не всегда соглашалась.
И тут выяснилось, что у меня есть собственные воспоминания, которые я выровняла ради красивого портрета. Как он не разговаривал со мной неделю, когда я отказалась поступать туда, куда он советовал. Как обижался, если мы пропускали его концерт. Как мама говорила: «Не спорь перед выступлением, у него нервы».
Ничего из этого не делало его чудовищем. Но многое возвращало из памятника обратно в человека.
Я переписала вступление. Написала, что люблю отца и скучаю. Что он умел увлечь и мог задеть. Что это мои воспоминания дочери, а не окончательный ответ на вопрос, каким он был для каждого.
Мама прочитала и поджала губы.
— Обязательно было про резкость?
Ей восемьдесят. Она всё ещё защищала его так же быстро, как я за неделю до этого.
— Да, мам. Для меня обязательно.
— Люди подумают…
— Люди и так помнят разное.
Она вернула листы. На следующий день позвонила и попросила добавить фотографию, где отец сидит на кухне с порванным тапком.
— А то он у тебя везде выступает. Дома тоже был.
Я добавила. Это оказался лучший снимок во всей книге.
Печатник всё время спрашивал, готов ли окончательный макет. Я дважды переносила срок. Злилась на себя за медлительность и уже почти жалела, что вообще затеяла эту работу.
Но когда забрала коробку, почувствовала облегчение. В руках была небольшая книга. Не суд, не оправдание. Несколько десятков страниц про человека, которого я любила и не знала полностью.
Кате экземпляр я не навязывала. Сказала, что отложила, если захочет. Она забрала через месяц. Пролистала при мне, остановилась на кухонном снимке.
— Здесь он на твоего внука похож.
— Точно.
Потом закрыла книгу.
— Спасибо, что фотографию убрала.
— Мне жаль, что я сначала не услышала.
Она кивнула. Между нами ещё некоторое время было непривычное расстояние. Мы уже не могли вернуться к уверенности, будто знаем друг о друге всё. Зато стали спрашивать о том, что раньше считали очевидным.
Недавно я нашла другой снимок. Мы с Катей на берегу, обе в нелепых панамах, едим помидоры прямо из пакета. Никаких сцен, никакого микрофона. На обороте её рукой написано: «Лето, когда всё время шёл дождь».
Я отправила ей фотографию.
Она ответила: «Помидоры помню. Панаму лучше бы не помнить».
Я спросила, можно ли распечатать для себя.
«Можно. Только не обрезай свою. У тебя ещё хуже».
Теперь мы стоим на моём комоде в двух ужасных панамах. Иногда дружбе нужен именно такой снимок — где никто не оказался за кулисами ради чужой красивой истории.
