«Эта сумка не моя»: на рынке я случайно забрала чужую покупку, а вечером ко мне постучала женщина, с которой мы не разговаривали двадцать лет
Мы с Галей не виделись двадцать лет. И если бы не две одинаковые синие сумки, возможно, не увиделись бы ещё столько же.
В субботу я отправилась на рынок за помидорами. Мне пятьдесят шесть, живу одна, но привычка покупать овощи «с запасом» осталась с тех времён, когда дома жили оба сына.
У прилавка с помидорами было тесно. Я поставила сумку возле весов, выбрала самые спелые, расплатилась и пошла дальше. Дома открыла её и обнаружила вместо своего творога и укропа банку мёда, пакет грецких орехов и детские носки с жёлтыми уточками.
Я сначала даже оглянулась, будто хозяйка сумки могла стоять у меня за спиной.
На дне лежал аптечный чек и бумажка с номером телефона. Я позвонила.
— Алло?
Голос был знакомый, хотя я не сразу поняла чей.
— Здравствуйте. Кажется, я случайно забрала вашу сумку на рынке.
На том конце помолчали.
— А у вас там творог и укроп?
— Да. Вернее, должны были быть.
— И ещё полотенце в клеточку?
— Оно самое.
— Подождите… Это Лена?
Я села.
— Галя?
Мы познакомились на первой работе. Вместе снимали комнату, делили зарплату до получки и по очереди занимали очередь за билетами, когда ехали к родителям. Она была мне ближе сестры.
А потом мы поссорились из-за квартиры.
Галя собиралась переехать и попросила меня присмотреть за её комнатными растениями. Я согласилась, а через неделю уехала к маме. Ключ оставила соседке и попросила полить цветы. Соседка забыла. Когда Галя вернулась, несколько растений засохли.
Я сказала: «Подумаешь, цветы». Она ответила: «Дело не в цветах».
Тогда мне показалось, что она преувеличивает. А ей, наверное, показалось, что мне всё равно.
— Я могу занести сумку вечером, — сказала Галя в трубке. — Я теперь недалеко живу.
— Ты вернулась?
— Три года назад.
Я хотела спросить, почему она не позвонила, но промолчала. Я ведь тоже не звонила.
В шесть она стояла у моей двери. Постаревшая, с короткой стрижкой и всё той же привычкой держать сумку двумя руками.
— Твой творог, — сказала она.
— Твои носки с уточками.
— Это внучке. Ей два месяца.
— Проходи. У меня чайник горячий.
Мы сели на кухне. Первые десять минут говорили о детях, о ценах на рынке и о том, что наш старый дом перекрасили в какой-то странный жёлтый цвет. Потом Галя заметила на подоконнике герань.
— Живая, — сказала она.
Я посмотрела на неё.
— Галь, я тогда была неправа.
Она провела пальцем по ручке чашки.
— Я тоже могла не кричать. Ты ведь к маме уехала, ей плохо было.
— Но я могла хотя бы попросить прощения.
— А я ждала. Потом перестала ждать. Потом стало неловко звонить.
Мы замолчали. Двадцать лет нельзя отменить одним разговором. Но чай у нас ещё оставался, и Гале никуда не нужно было спешить.
Она рассказала про внучку, я — про сыновей. Оказалось, по средам мы обе свободны после обеда. Теперь иногда встречаемся на рынке, только сумки ставим подальше друг от друга.
А герань я ей всё-таки подарила. Она сначала отказалась:
— Лен, у тебя же одна.
— Я отросток укоренила. Специально. Но если вдруг засохнет, я не обижусь.
Галя взяла горшок и улыбнулась.
— А я всё равно постараюсь её сберечь.





