— Какие путёвки?! Я уже всей родне сказал — двадцать восьмого все у нас на даче!
Лариса не подняла глаз от телефона. Закрыла приложение, отодвинула на край стола.
Кухня их двушки в Подольске. Восемь вечера. Игорь стоял в дверях с пультом от телевизора в руке — он всегда ходил с пультом, будто боялся, что без него комната перестанет ему подчиняться.
— Двадцать восьмого я на конференции, — сказала она ровно. — В Казани. Командировка.
— Перенесёшь.
— Это не я назначаю.
— Значит, откажешься. — Он наконец положил пульт, но только чтобы взять со стола печенье. Сухое, в полиэтиленовом пакете, без тарелки. — Маша с Виталиком едут, мать едет, тётя Нина с дочкой. Я уже всем сказал, что ты шашлык маринуешь и салаты с вечера. Не позорь меня.
Лариса смотрела на него. Тринадцать лет. Каждое лето — одно и то же.
Дача досталась Игорю не с неба. Шесть соток в Чеховском районе с щитовым домиком купили в две тысячи восемнадцатом за два двести. Полтора миллиона из этих денег были её — продала комнату в общежитии, доставшуюся от матери, добавила к его накоплениям. Дом записали на Игоря. «Мужик в семье хозяин», — сказала тогда свекровь. Лариса не спорила. Тогда не спорила.
— Игорь. Я в прошлом году две недели стояла у плиты. Твоя мать сказала, что борщ у меня жидкий, а Маша оставила гору посуды и уехала загорать на пруд.
— Ну ты опять начинаешь. Бабские капризы.
— Я не успеваю и работать, и кормить восемь человек.
— А кто тебя просит работать? — Он хохотнул, отправляя в рот второе печенье. — Сидела бы дома, проблем бы не было.
Вот так. Любимая мелодия.
Она перевела взгляд на его руки. Палец с новеньким перстнем — синий камень, дутое серебро, купил весной на рыбалке у какого-то умельца за восемь тысяч. Восемь тысяч на побрякушку, а посудомойку «потом, потом, не горит».
— Я поеду в Казань, — сказала она. — Это работа.
— Я уже всё решил, — отрезал Игорь. — Позвоню твоему этому… начальнику, скажу, что у тебя семейные обстоятельства.
— Не звони никому.
— Лар, ну не будь ты эгоисткой. Родня раз в год собирается.
Раз в год. Она едва сдержала усмешку.
На следующий день он превзошёл сам себя. Лариса вернулась с работы — Игорь сидел на балконе с телефоном.
— Всё, разрулил, — объявил он, не выходя. — Перенёс на тридцатое. Матери сказал, тёте Нине сказал. Виталик отгул переписал. Все под тебя подстроились, видишь, как тебя любят. Теперь твоя конференция не мешает.
— Ты перенёс приезд восьми человек, чтобы я после командировки сразу встала к плите.
— Ну а что такого? Зато все довольны.
Все. Кроме одного человека, который, видимо, в категорию «все» не входил.
Она ничего не ответила. Прошла на кухню. Достала из шкафа банку с мукой — там, в глубине, за пакетами, лежал свёрнутый конверт. Её деньги. Откладывала три года с премий, по чуть-чуть, на чёрный день или на новую кухню — сама ещё не решила. Сто двадцать тысяч.
Лариса села за стол, открыла приложение. Полистала. Конференция в Казани заканчивалась двадцать девятого. А дальше у неё было четыре дня отгулов, которые горели.
Она нашла санаторий под Кисловодском. Минеральные воды, тишина, никаких шашлыков. Заезд тридцатого. Одиночный номер.
Палец завис над кнопкой. Потом нажал.
«Оплата прошла». Конверт в банке с мукой похудел на восемьдесят тысяч.
Сказала она ему через неделю. Спокойно, за ужином, тем самым тоном, каким он сообщал ей о своих решениях.
— Я тридцатого уезжаю в санаторий. Под Кисловодск. На неделю.
Игорь поднял голову от тарелки. Вилка с куском котлеты застыла на полпути.
— Чего?
— Путёвку купила. Заезд тридцатого. Так что родню встречай сам.
Он засмеялся. Откинулся на стуле.
— Да ладно. Ты не посмеешь. У нас гости.
— У тебя гости, — поправила она. — Я их не звала.
— Лариса, ты издеваешься? — Смех сполз с лица. — А готовить кто будет? Мать приедет, тётя Нина, дети…
— Ты же всё решил, — сказала она. — Вот и реши.
— Я звоню всем, отменяю!
— Отменяй. Это твоя родня, тебе и звонить.
Он смотрел на неё, и до него медленно доходило, что в этот раз привычная кнопка не срабатывает. Что женщина напротив не торгуется и не просит. Она ставит в известность.
— А деньги откуда? — вдруг спросил он, и в голосе скользнуло что-то жадное.
— Свои. С премий. Те, что три года откладывала, пока ты перстни покупал.
Вилка тихо легла на край тарелки.
Тридцатого утром она вызвала такси. Игорь стоял в коридоре в трусах и майке, держался за дверной косяк.
— Лар. Лар, ну на кого ты меня бросаешь? Я же не умею салаты эти… Мать борщ потребует…
— В интернете есть рецепты, — сказала она, застёгивая сумку. — Хороший борщ варится три часа. Успеешь, если встанешь пораньше.
— А Маша? Она же опять посуду…
— А ты ей скажи, что борщ жидкий. Тебя послушает.
Такси посигналило во дворе. Лариса взяла сумку.
— И мусор не забудь вынести, гости же. — Она помолчала. — Раз в год родня собирается. Расстарайся.
Дверь закрылась.
В санатории под Кисловодском было тихо. Лариса сидела на скамейке у бювета и пила тёплую минералку из стаканчика. Телефон в сумке вибрировал не переставая. Она доставала его раз в день, вечером.
Подруга, Светка, что работала в одной конторе с мужем сестры Игоря, держала её в курсе через мессенджер.
Маша приехала с детьми и сразу спросила, где хозяйка. Узнав, что хозяйки нет, поджала губы и потребовала, чтобы Виталик «съездил в магазин за нормальной едой, а не за этими пельменями». Виталик к вечеру уехал «по делам» и не вернулся до утра.
Свекровь приехала тридцать первого. Борща не было. Был магазинный суп в пакетах, который Игорь разогрел и разлил по тарелкам. Свекровь попробовала ложку и сказала на весь стол, что её сын женился на бессердечной женщине, бросившей мужа одного. А потом — что суп несолёный.
К третьему дню родня разъехалась. Тётя Нина обиделась, что её «не приняли по-человечески». Маша уехала первой, оставив, по доброй традиции, гору посуды. Свекровь напоследок сказала Игорю, что готовить он не умеет и что без жены он «как без рук» — что прозвучало почти как комплимент той, кого она неделю назад костерила.
Светка написала ещё одно: Игорь звонил сестре, жаловался, что замотался, что один не справился, что «Лариса как чувствовала».
Лариса дочитала, убрала телефон. Минералка остыла.
Домой она вернулась через неделю. В раковине стояла та самая гора посуды — Маша уехала, а посуда осталась ждать хозяйку. На балконе сох мангал, забытый под дождём.
Игорь встретил её виноватый, помятый.
— Лар, ты это… отдохнула? — Он топтался, не зная, куда деть руки. — Ты больше так не делай, ладно? Я тут чуть не помер с ними.
— Бывает, — сказала она.
Прошла на кухню. Открыла банку с мукой, проверила конверт. Сорок тысяч ещё лежали на месте — на новую кухню или на следующий санаторий, она пока не решила.
Конверт убрала обратно в банку. Крышку закрыла плотно.
