В последние годы хорошие дрова в нашем дворе стали водиться чаще. Теперь за ними почти никто в селе уже не ездил на лошадях. Дрова стали готовить в лесу заранее и потом вывозить на тракторах и машинах. Причём, требовались стандартные чурки – точно в ширину кузова, не длиннее и не короче.
Пришлось и отцу следовать новой моде: валежины да колодины на машину грузить не станешь. Пришлось и отцу рубить живой лес …
И вот в конце лета поехали мы с ним под Сопку пилить дрова. Я уже тогда учился в институте, летом, во время каникул, работал «на целине», а попросту сказать – метал сено в старом ирбейском колхозе, за рекой Каном, и к осени получил небольшой отпуск домой. Отец был тогда колхозным садоводом, имел при садовом хозяйстве лошадь, но запрягал её, разумеется, в свой самодельный рыдван.
И теперь мы ехали в нём, широком, как телячьи ясли, скрипучем на ходу. Отец правил большеголовой мышастой кобылой, сидя боком на дрожине и пропустив ноги между палочками накидашки. Я примостился сзади на грядке рыдвана.
Позднее утро было удивительно хорошо. Только в августе бывает на земле такая благодать. Это небо, голубое и блестящее, как бы стеклянное; ещё высокое, горячее, но уже не палящее солнце, эти клубящиеся зеленью леса среди бесконечных соловых полей, округло обтекающих их, как блинный затвор, пролитый на горячую сковородку, эта лёгкая мга раздвинутых далей, загадочная и мечтательная… И запах августа свой, особенный – сухой, пряный, терпковатый и хлебный …
– Красота-то, а? – вдруг выдохнул отец и, словно бы устыдившись своей невольной сентиментальности, энергично закрутил над собой вожжами и закричал: – Ну, Серуха!
Я, пожалуй, впервые услышал от отца, делового человека, такое непосредственное и совсем неделовое замечание – обычно он не был склонен к чувствительности – и даже как-то по-новому, точно со стороны посмотрел на него. Старик заметно сдал, стал суше телом, гуще поседел волосом, поблекли и поредели усы, обвисли плечи, похудела шея – в ней появилось что-то куриное, резче обозначился кадык. Но глаза ещё смотрели живо из-под насупленных тёмных бровей, и в голосе слышалась твёрдость.
– Надо напилить машину – кровь из носу, я договорился с Климом, чтоб утром выдернуть дрова из лесу, – сказал отец уже снова тоном озабоченного, хозяйственного человека.
И я подумал: кого же в нём больше, того, тщательно оберегаемого, скрываемого, который восхитился красотой, или того, который, кажется, постоянно руководит его мыслями и действиями и который вот сейчас спокойно рассуждает о дровах?
Хлеба обступили нас со всех сторон. Жатва только начиналась – косили ячмени. И здесь, в пшеницах, было ещё совсем тихо. Чуть слышно шептались колосья, били перепела.
На лесосеку мы приехали к полудню. Отец распряг лошадь и на вожжах пустил ее пастись. Потом выдавил карманные часы из пистона, они будто сами прыгнули ему на ладонь, щёлкнул крышкой футляра.
– Двенадцать тридцать две. Но до обеда еще поработаем.
Берёзы здесь росли кустами, по пять-шесть рядом, и были все, как на подбор. Лесообъездчик знал, что делал, когда отмечал делянку на порубку. Подпиленные деревья падали «куда смотрят» – ветра почти не было. Угнетало только одно – гнус. Но при спорой работе и его почти не чувствуешь. Только когда мы сели обедать в траву возле телеги, комары, слепни и мошка дали себя знать, напали на нас с ожесточением хищников. Пришлось сделать из веток опахала, нечто вроде банных веников, и без конца париться ими.
Часам к четырем мы стаскали кряжи в штабель. Отец сделал метр, двадцать раз отметив по хворостинке спичечным коробком, прикинул «кубометраж» заготовленных нами дров и дал заключение:
– Будет с гаком. Запрягаем.
***
Утром следующего дня меня разбудили на рассвете. Я только разоспался после полуночных гуляний, вставать смертельно не хотелось. В комнате было прохладно, и когда я лениво натягивал штаны и рубаху, меня колотила дрожь от одной мысли о столь ранней поездке в открытом кузове, о сыром и холодном лесе.
Машина стояла у ворот. Клим дремал за рулем. За домами над речкой растекался пар.
Отец бросил мне в кузов фуфайку и дождевик. Но и закутавшись в них с головой, я всю дорогу не мог согреться. Кузов раскачивался, дребезжал крючьями, грохотал на ухабах, вынуждая меня хвататься за мокрый, холодный борт. Туманные леса, дремотные, мглистые поля, которыми мы вчера проезжали, казались теперь неприветливыми и хмурыми.
Наконец, машина зашла в лес и стала осторожно пробираться между пнями и деревьями. По кабине хлестали влажные тяжелые сучья, и я, приподнимая шатром плащ, хохлился, как воробей, когда с деревьев градом сыпала крупная студёная роса.
И только когда, наконец, подана была команда грузить, и мы забегали от штабеля к кузову с чурбаками на плечах, дремоту как рукой сняло, дрожь прошла и тело налилось упругой силой. Вскоре мне стало даже тесно и жарко, я сбросил дождевик, фуфайку, остался в одной рубахе, волглой на спине и приятно холодившей тело. Было невыразимым наслаждением – подбежать к куче дров, пружинисто подогнуть колени, взять потолще сутунок с комля, приподнять его и, ловко извернувшись под ним, положить со спины на плечо и упруго бежать с ним к машине по мягкому травяному ковру, а у кузова подбросить так, чтобы чурбан лёг поверх положенных ранее, и в этот самый миг отец подхватил его и приткнул к месту, с удовлетворением бросив: «Лежит!»
Если же чурка была особенно толстой, я поднимал её одним концом на плечо и, придерживая ладонями, ждал Клима. Он подбегал с другого конца, и мы несли чешуйчато-корявый у основания сутунок вдвоём, шли, не сговариваясь, в ногу и в кузов забрасывали с непостижимой согласованностью, будто всю жизнь только тем и занимались, что грузили вместе дрова.
Кажется, никогда ни до, ни после того мне не случалось испытывать такой свободы, бодрости, такой «мышечной радости», такого физического ощущения счастья жизни, силы и молодого здоровья, как в то сырое августовское утро.
Уже взошло за косогором и стало пригревать солнце, когда мы возвращались домой. Туманы рассеивались. Листва на деревьях сверкала росой. Колосья стояли недвижно, выжидательно. В густых черёмуховых колках трещали дрозды.
Разгружать дома дрова было проще простого. Мы раскрыли борта грузовика и скатили звонкие берёзовые чурки под навес, к хлеву, они легли рядом с рогатой козлиной и тем самым чурбаном, поставленным на попа, на котором рубили осенних петухов.
Мать к нашему приезду приготовила завтрак на славу – хозяйка умеет угостить старательного работника. На столе грудились в эмалированной чашке малосольные огурчики, пахнущие чесноком и укропом; белел обильно залитый сметаной салат из свежих огурцов, помидоров и лука; поблескивали на плоской тарелке молодые грузди вверх пологими воронками; парила, как весеннее поле, отваренная рассыпчатая картошка; посередине стола в одной сковородке в почётном окружении холодных закусок дымился вскрытый рыбник из чёрных озерных карасей, в другой – пощёлкивала с жару и дыбилась шапкой янтарная яичница.
Мы сели за стол. Отец достал бутылку «ерофеича» – водки, настоянной на многочисленных травах по собственному рецепту, и налил всем по стакану с краями. Из вежливости предложил и матери, хотя знал заранее, что она откажется.
– Ну! Чтоб дрова были колкими! – сказал отец, бережно поднимая свою гранёную чашу.
– И жаркими! – добавила мать, она как раз подгребала клюкой в русской печи последние уголья к загнетке, готовясь ставить на под большие круглые булки.
Мы подняли стаканы, осторожно соединили их, полные «с горкой», и разом, не отрываясь, выпили. От «ерофеича» пахло мятой, шалфеем, полынью…
– Как сено! – крякнул Клим, и сам рассмеялся удачному сравнению.
Заработали, застучали, зазвякали вилки о тарелки и чашки. Я, боясь дыхнуть после принятой дозы, поддел круглый, твёрдый, точно хрящик, мокрый груздь с аккуратно подрезанным корешком, круто загнутыми краями и целиком положил его в рот. Он ещё не успел набрякнуть соком, просолиться окончательно, но тем крепче был его грибной осенний дух, тем вкуснее похрустывала на зубах его тугая шляпка.
Было странно, что горячая волна «ерофеича» ударила прежде не в голову, а пошла жарко по ногам, зажгла подошвы, потом растеклась по спине и рукам, приятно ноющим от усталости и, наконец, блаженно затуманив голову, как бы отдалила и приглушила звуки, голоса, которые слышались теперь словно сквозь воду. На душе стало тепло, спокойно. Пробудился поистине волчий аппетит.
После завтрака я ушел досыпать в прохладные сени на широкий деревянный диван, застланный старыми фуфайками, шубами, задремал разом, едва коснулся постели, и встал в полдень, чувствуя в теле упругость, в душе – радостную бодрость.
