— Всё, Петровна, хватит! Я сказал — продаём, значит, продаём!
Галина Петровна поставила кастрюлю на плиту так, что крышка подпрыгнула и съехала набок.
— Ты слышишь себя? Это дом твоего отца!
— Был отца. — Сергей не смотрел на неё. Стоял у окна, смотрел во двор, где старая яблоня гнула ветки под мокрым снегом. — Теперь наш. И мы можем с ним делать что хотим.
— Мы? — Галина повернулась. — Это когда это ты и Нинка стали «мы»? Это когда она успела тебя уговорить?
— Никто меня не уговаривал.
— Серёжа. — Она сказала это тихо, и от этой тишины он наконец обернулся. — Дед Василий тридцать лет этот сад сажал. Вон та яблоня — он её после войны посадил. Ты понимаешь, что ты хочешь сделать?
— Я понимаю, что мне нужны деньги на квартиру детям.
— На квартиру Нинке, ты хотел сказать.
Он не ответил. Снова повернулся к окну.
Галина подошла к столу, опустилась на табурет. На столе стояла старая фарфоровая сахарница — белая, с синими незабудками. Дед Василий пил чай только из неё. Она переставила её ближе к краю. Потом обратно.
— Нина приедет в субботу, — сказал Сергей. — Подпишем бумаги.
— Какие бумаги?
— На доверенность. Она займётся продажей сама, у неё знакомый риелтор.
— Ах, у неё уже и риелтор знакомый. — Галина встала. — Быстро сестрица развернулась.
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю! — Голос поднялся, и она сама удивилась. — Я спрашиваю! Где были вы с Ниной, когда дед лежал с переломом три месяца? Кто ему еду возил? Кто из поликлиники врача тащил в мороз, потому что он не мог встать? Я! А теперь вы приедете, подпишете бумаги и поделите деньги?
— Нам обоим досталось поровну по завещанию. Это закон.
— Закон, — повторила она. Взяла со стола сахарницу, подержала в руках. — Дед Василий говорил: закон — что дышло. Куда повернул, туда и вышло.
Сергей наконец отошёл от окна. Сел напротив, потёр лицо ладонями.
— Мам. Дом старый. Печка дымит. Крыша течёт с весны. Туда вложить надо столько, что проще снести и новый поставить. Что ты цепляешься?
— Цепляюсь. — Она поставила сахарницу обратно. — Потому что завтра ты так же скажешь про меня: старая, дымит, крыша течёт — проще снести.
В кухне стало тихо. За окном яблоня качнула ветками.
Сергей открыл рот. Закрыл. Встал, взял куртку с крючка.
— Я переночую у Димки. В субботу жди нас с Ниной.
Дверь хлопнула.
Галина Петровна осталась сидеть за столом. Сахарница с незабудками стояла перед ней. Она протянула руку, придвинула её к себе. Крышка чуть сдвинулась — там внутри ещё лежали два куска рафинада. Дед всегда держал там рафинад.
За окном мела поземка.
Утром Галина встала в шесть. Как всегда.
Поставила чайник, достала хлеб. Нарезала тонко, как учил дед Василий — не ломтями, а пластами, чтоб каждый кусок был на просвет. Он говорил: хлеб уважать надо, не рвать его, как попало.
Она жила в этом доме двадцать два года. Приехала сюда молодой невесткой, когда свекровь ещё была жива, когда в большой комнате стоял патефон и на Новый год дед Василий заводил пластинку и звал всех танцевать. Сергей тогда был маленький, носился по комнатам и путался под ногами.
Теперь Сергею сорок три.
Она допила чай, вышла в сени. Там стояли дедовы сапоги — старые, кирзовые, с задубевшими голенищами. Она сто раз собиралась выбросить. Не выбросила.
Накинула пальто, вышла во двор.
Снег лежал ровно, только у забора натоптала кошка соседки. Яблоня стояла серая, голая. Но Галина знала — в мае она зацветёт. Она каждый май цветёт, уже семьдесят лет.
Дед посадил её в сорок седьмом. Вернулся с войны, первым делом пошёл в огород и посадил яблоню. Свекровь рассказывала: все смеялись — земля мёрзлая, куда садишь? А он сказал: — Не для себя. Для тех, кто после.
Галина постояла у дерева. Провела ладонью по коре — шершавой, холодной.
В субботу приедет Нина.
Она вернулась в дом, сняла пальто и пошла в большую комнату. Открыла нижний ящик серванта. Там лежала папка с документами. Она знала, что там. Видела год назад, когда дед попросил разобрать бумаги.
Достала папку. Положила на стол.
И стала ждать субботы.
Нина приехала раньше. В пятницу вечером, без звонка.
Галина услышала машину, выглянула в окно — незнакомый серебристый кроссовер у ворот. Потом увидела Нину. Та шла по дорожке в шубе до пят, на каблуках, с большой сумкой через плечо.
— Галь, открывай! Руки заняты!
Галина открыла.
— О, хорошо, что дома. — Нина ввалилась в сени, огляделась. — Господи, у вас тут всё по-старому. Даже эти сапоги стоят.
— Стоят, — сказала Галина.
— Выбросить давно пора. — Нина прошла в кухню, поставила сумку на табурет. — Чай есть? Я с дороги.
Галина поставила чайник. Молча.
Нина уселась, огляделась с видом человека, который прикидывает стоимость.
— Ну, в общем, я поэтому и приехала пораньше. Хотела поговорить без Серёжи. По-женски. — Она достала телефон, положила на стол. — Риелтор говорит, дом потянет тысяч на восемь. Может, девять, если подготовить. Ну там, мусор вывезти, стены побелить.
— Мусор, — повторила Галина.
— Ну, вещи старые. Сервант этот, кровати. Кому они нужны.
Галина налила кипяток. Поставила кружку перед Ниной. Пауза затянулась.
— Нин, — сказала она наконец. — А ты помнишь, как дед тебя на яблоню лазить учил?
Нина подняла взгляд от телефона.
— Что?
— Лет восемь тебе было. Ты упала, коленку разбила. Орала на весь двор. А он тебя поднял, подул на коленку и сказал: слезы — не главное. Главное — залезть ещё раз.
— Галь, ну к чему это сейчас…
— К тому. — Галина села напротив. — Ты сюда каждое лето ездила. Пятнадцать лет. Он тебя и Серёжу тут кормил, поил, с рыбалки не выгонял, хотя терпеть не мог, когда мешают. Ты последний раз была тут когда?
Нина отвела взгляд.
— Мы взрослые люди. Дела, дети…
— Дети, — Галина кивнула. — Его правнуки. Он их ни разу не видел. Ты привезла?
— Галь, не надо сейчас.
— Хорошо. Не буду. — Галина встала, подошла к серванту. Открыла нижний ящик, достала папку. Положила на стол перед Ниной. — Вот.
Нина посмотрела на папку. Не взяла.
— Что это?
— Документы. Открой.
Нина нехотя раскрыла папку. Полистала. Нашла один лист, пробежала глазами. Подняла взгляд — уже другой.
— Это… это же дарственная.
— Да, — сказала Галина. — Дед оформил три года назад. До того как слёг. Дом записан на меня.
В кухне стало очень тихо. За окном ветер качнул яблоню.
Нина медленно положила бумагу обратно.
— Серёжа знает?
— Нет, — сказала Галина. — Узнает в субботу. Вместе с тобой.
Сергей приехал в субботу в полдень.
Зашёл в кухню, увидел Нину — удивился. Потом увидел её лицо и удивляться перестал.
— Вы уже поговорили?
— Садись, Серёжа, — сказала Галина.
— Мам, что происходит? — Он не сел. Стоял у порога в куртке, смотрел то на мать, то на сестру. — Нин, ты чего молчишь?
Нина подтолкнула папку по столу в его сторону.
Сергей взял лист. Прочитал. Прочитал ещё раз. Положил обратно — аккуратно, как будто бумага могла порваться.
— Значит, вот как.
— Вот так, — сказала Галина.
— Он тебя. — Сергей не закончил. Снял куртку, повесил на крючок. Сел наконец. — Он оформил на тебя втихаря, и ты три года молчала.
— Он попросил не говорить, пока сам не решит сказать. Не успел.
— Удобно. — Голос стал жёстким. — Очень удобно, мам. Значит, мы с Ниной — никто, а ты всё гребёшь под себя?
— Серёжа.
— Нет, ты послушай! — Он хлопнул ладонью по столу. Сахарница с незабудками подпрыгнула. — Это наш дед! Наш! Мы тоже его внуки! Он не имел права распоряжаться домом, не спросив нас!
— Имел, — сказала Галина спокойно. — Это был его дом. Он всю жизнь его строил. Он имел право отдать кому хотел.
— Тебе, значит. Невестке. А родным внукам — шиш.
— Серёжа, — Нина вдруг сказала тихо, — перестань.
Он повернулся к сестре.
— Ты чего?
— Перестань, говорю. — Нина смотрела в стол. — Она права.
— Нина!
— Когда дед лежал с ногой — кто был здесь? — Нина подняла взгляд, и Галина увидела, что та моргает чаще, чем надо. — Ты был? Я была? Мы даже на похороны приехали на один день. Помнишь? Сразу после поминок сели в машину и уехали, потому что у тебя встреча в понедельник, а у меня дети в садик.
Сергей молчал.
— Дед не дурак был, — продолжала Нина. — Он всё видел. Всё понимал. — Она взяла папку, закрыла, отодвинула. — Он сделал правильно.
Сергей встал. Прошёл к окну. Долго смотрел на яблоню.
— Значит, что теперь? — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Ты нас выгонишь?
— Нет, — сказала Галина.
— Продашь?
— Нет.
— Тогда что?
Галина встала. Подошла к плите, зажгла конфорку под кастрюлей. Достала из шкафа три тарелки.
— Обедать будете?
Сергей обернулся. Посмотрел на тарелки. На мать. На сестру.
— Мам, я тебя не понимаю.
— Борщ сварила с утра. Садитесь.
— Да при чём тут борщ! — Он шагнул от окна. — Ты только что сказала, что дом твой, что мы не получим ничего, и теперь — борщ?!
— Дом мой, — согласилась Галина. — И я хочу, чтобы вы его получили. Оба. Но не за деньги.
Нина подняла голову.
— Как это?
— А вот так. — Галина разлила борщ по тарелкам. Поставила на стол. Хлеб нарезала тонко, пластами. — Дед посадил яблоню для тех, кто после. Не для риелторов. Не для квартиры Нинкиной дочки в новостройке. Для вас. Чтоб вы сюда приезжали. Чтоб ваши дети знали, откуда они.
— Это же просто дом, — сказал Сергей, но уже тише.
— Это не просто дом. — Галина села. — В сорок седьмом году твой дед вернулся с войны. Без ничего. Шинель на плечах и котелок в руке. Он первым делом пошёл в огород и посадил яблоню. Замёрзшую землю ломом долбил. Соседи крутили пальцем у виска. А он посадил.
Сергей смотрел в тарелку.
— Ты говоришь, крыша течёт, печка дымит, — продолжала Галина. — Так почините. Руки есть. Я одна не могу, а вдвоём с тобой — за лето справимся. Нина покрасит, она у нас художник по образованию, не забыла?
Нина неожиданно хмыкнула.
— Я давно не красила.
— Разберёшься. — Галина взяла ложку. — Ешьте, остынет.
Сергей долго сидел не двигаясь. Потом взял ложку.
Первую ложку борща он ел молча. Вторую тоже.
На третьей сказал, не поднимая глаз:
— Крышу я посмотрю. Там, может, не так страшно.
Галина ничего не ответила. Только передвинула к нему хлеб.
Сергей остался до вечера.
После обеда вышел во двор, долго ходил вокруг дома — смотрел на крышу, трогал наличники, заглядывал под крыльцо. Нина сидела на ступеньках в своей шубе, курила, щурилась на серое небо.
— Ты правда собираешься красить? — спросила Галина, выйдя с чаем.
— Не знаю. — Нина взяла кружку. — Может.
Они помолчали.
— Галь, — сказала Нина. — Ты на нас не обижаешься?
— На вас — нет.
— А на кого?
— Ни на кого. — Галина посмотрела на яблоню. — Обижаться — это как крышу не чинить. Течёт и течёт, пока всё не сгниёт.
Нина затушила сигарету о ступеньку, спрятала окурок в карман — не бросила на землю. Галина заметила. Ничего не сказала.
Сергей вернулся, отряхивая руки.
— Там три листа на коньке надо менять. Остальное держится. — Он остановился, посмотрел на яблоню. — Она вообще плодоносит ещё?
— Каждый август. Антоновка. Дед из неё квас делал.
— Помню квас. — Сергей помолчал. — Мы с Димкой однажды весь трёхлитровый банк выпили тайком. Дед знал, молчал.
— Знал, конечно. — Галина улыбнулась. — Он всё знал.
Сергей поднял воротник куртки.
— Мам. Я приеду в апреле. С инструментом. Крышу сделаем до дождей.
Галина кивнула.
— Я тоже приеду, — сказала Нина, не глядя на брата. — Привезу Катьку. Пусть яблоню увидит.
Никто не сказал больше ничего важного. Не нужно было.
Кроссовер и Серёжина машина уехали уже в сумерках. Галина постояла у ворот, пока огни не скрылись за поворотом. Потом вернулась в дом.
На кухне убрала тарелки. Ополоснула кастрюлю. Сахарницу с незабудками переставила на подоконник — туда, где всегда стояла при деде, откуда видна яблоня.
Два куска рафинада лежали внутри.
Она закрыла крышку и пошла спать.
