— Ань, может, не надо столько всего? Ну куда столько?
Виктор сидел в кресле у телевизора и смотрел, как жена несёт из кухни четвёртую тарелку. Оливье, селёдка под шубой, нарезка, фаршированные яйца. Скатерть была белая, праздничная, та самая, которую Анна берегла для особых случаев. Она её гладила с утра, расправляла каждую складку, потом отошла, посмотрела, снова расправила.
— Ты что. У тебя юбилей. Пятьдесят лет, Витя, не каждый год бывает.
— Ну и что, полтарелки бы хватило.
— Хватило бы. А потом ты бы сидел и думал, что жена пожалела. Нет уж. У нас всё по-людски.
Она поправила вилку рядом с его прибором, хотя вилка и так лежала ровно. Просто руки искали, что поправить.
— Ленка твоя во сколько придёт?
— Сказала, в шесть.
— В старом пальто, поди, явится. — Анна покачала головой, но без злости, скорее с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда они себя чувствуют немного выше. — Вот поглядишь, я с ней поговорю. По-хорошему. Надо же человеку помочь.
Виктор не ответил. Он взял пульт, положил его обратно, не включив телевизор.
— Витя, ты меня слышишь?
— Слышу, Ань.
— Ей уже пятьдесят два года. Живёт одна в хрущёвке своей, пальто то ещё с девяностых, работа копеечная. Я понимаю, судьба. Но надо же что-то менять. Надо же хотеть.
— Она не жалуется.
— Вот в этом и беда. Надо жаловаться, надо двигаться, надо искать. А она сидит. Ну ничего, я поговорю.
Анна ушла на кухню. Там на плите стояла большая кастрюля с бульоном, из которого она с утра сварила холодец. Холодец уже застыл в холодильнике, три лотка, накрытые пищевой плёнкой. Рядом стояла тарелка с котлетами, поджаренными до ровной корочки, каждая одинакового размера. Анна умела готовить. Она вообще умела делать всё ровно и правильно.
На подоконнике лежал чек из магазина «Домовой», она его торопливо засунула под стопку полотенец. Там было написано: наборные тарелки, шесть штук, декоративные свечи в подсвечниках, скатерть кружевная запасная, которую она в итоге не постелила. Итого почти восемь тысяч. Плюс продукты. Плюс бутылка французского вина, которую она купила в «Магните плюс» за девятьсот рублей, потому что посчитала, что дешевле было бы смотреться некрасиво. Итого больше пятнадцати тысяч, которых у неё не было. Была кредитная карта с лимитом двадцать тысяч. Виктор про карту не знал. Анна считала, что незачем знать. Она потом отдаст, с зарплаты, со следующей, с той, что после. Главное, чтобы всё было красиво.
Всё должно быть красиво. Вот её принцип, её вера, её способ жить.
Она стояла у плиты и думала о том, как войдёт Елена и сразу увидит этот стол. Увидит скатерть, увидит подсвечники, увидит котлеты на блюде с веточкой петрушки по краю. И поймёт, как надо жить. Как надо устраивать жизнь. Не киснуть в своей однушке на Октябрьской, три, не ходить на работу в поликлинику за гроши, не надевать это вечное серое пальто с потёртыми петлями.
Анна налила себе чаю, выпила стоя, у окна. За окном был октябрь, уже стемнело, хотя не было и пяти. Двор внизу светился тремя фонарями. Дети давно разошлись по домам. На лавочке у подъезда сидели две старушки в тёплых куртках, они всегда там сидели, в любую погоду, до восьми, пока не холодно.
Хорошая у неё жизнь, подумала Анна. Правда, хорошая. Двухкомнатная квартира на Ленина, восемь. Муж работает, не пьёт, не скандалит. Сын Серёжа учится, на третьем курсе уже, живёт в общежитии, сам, не ноет. Дача в Садовом, небольшая, но своя. Каждые два года море, в прошлый раз ездили в Анапу, жили в нормальном пансионате, не в каком-то сарае. Всё есть. Всё честно нажито, по-людски.
А Елена что? Елена сама выбрала. Сама не захотела. Был же у неё мужчина, давно, лет двадцать назад, но не сложилось. И после была возможность, Анна сама сватала её с одним знакомым, хорошим человеком, инженером. Елена отказала. Сказала: «Не моё». А что своё, непонятно. Вот и сидит одна в своей однушке, ходит в регистратуру, выдаёт карточки, получает двадцать пять тысяч. И молчит. Всегда молчит.
Это Анну особенно раздражало. Молчание Елены.
Когда Анна говорила ей что-то дельное, например: «Лен, ты бы сходила на курсы, переучилась, сейчас бухгалтеров везде берут», Елена кивала. Когда говорила: «У тебя пальто совсем износилось, давай я тебя отведу в магазин, там хорошие вещи бывают», Елена отвечала: «Ничего, тёплое». Когда говорила: «Ты себя запустила, Лен, надо следить, мужчины любят ухоженных», Елена просто смотрела в окно.
Это было обидно. Добро не принимали. Совет не слышали. Анна же не из злобы, она искренне. Она правда хотела помочь. Просто у неё самой всё хорошо, и она знает, как сделать так, чтобы было хорошо. Разве это не называется опытом?
В прихожей хлопнула дверь. Виктор пошёл в ванную. Зашумела вода.
Анна начала резать хлеб. Ровными кусками, одинаковыми. Уложила в хлебницу с крышкой. Поставила на край стола. Посмотрела на стол целиком. Хорошо. Красиво. По-праздничному.
Виктору пятьдесят лет сегодня. Полвека. Немало. Она купила ему в подарок куртку зимнюю, тёплую, на синтепоне, тёмно-синюю, он такие любит. Куртка тоже была куплена с той же карты, но Анна об этом не думала.
Она думала, что вечером всё будет хорошо. Придут гости. Немного, близкие. Сослуживцы Виктора позвонили, поздравят по телефону, сказали, что зайдут в другой раз. Придёт Елена, придёт подруга Анны, Тамара, с мужем. И всё. Негромкий такой праздник. Домашний. Анна любила именно такие.
Тамара позвонила в начале шестого. Сказала, что они задерживаются на полчаса, муж только пришёл с работы. Анна сказала: «Ничего, приходите». Виктор вышел из ванной в новой рубашке. Анна его оглядела.
— Хорошо выглядишь.
— Спасибо.
Он сел на диван. Взял телефон.
— Это кто тебе пишет?
— Коллеги, поздравляют.
— А. Хорошо.
Анна ушла наносить помаду. В зеркале было её лицо, сорок четыре года, немного усталое, но ухоженное. Она следила за собой. Красила волосы раз в три недели, у хорошего мастера. Делала маникюр. Не запускала себя, в отличие от некоторых.
Звонок в дверь.
Елена.
Анна пошла открывать и уже в прихожей мысленно приготовилась. Серое пальто. Она угадала. Серое пальто с воротником, который когда-то был пышным, а теперь немного сплющился. Шарф клетчатый, шерстяной. Сапоги чёрные, не новые, но начищенные. В руках пакет.
— Лен, проходи, раздевайся.
— Здравствуй, Аня. С юбиляром дома говорить нельзя?
— Витя, иди встречай сестру!
Виктор вышел в прихожую. Они с Еленой обнялись. Молча, недолго. Елена смотрела на брата не так, как смотрят на юбиляра, которому хотят сказать много хорошего. Она смотрела, как смотрят на человека, о котором знают что-то, что сам человек старается не замечать.
— С пятидесятилетием, Витя.
— Спасибо, Лен.
— Вот, принесла. — Она протянула пакет. Там была коробка с чаем и плитка хорошего горького шоколада. — Знаю, что ты любишь.
— Люблю. Спасибо.
— Лен, проходи, садись. — Анна уже снимала с неё пальто, вешала. — Замёрзла?
— Нет, я быстро шла.
— Ты бы куртку купила потеплее. На синтепоне. Октябрь уже на дворе.
— У меня тёплое пальто.
— Ну пальто пальту рознь. Садись, сейчас Тамара с Геной придут, и будем начинать.
Елена прошла в комнату, увидела стол и остановилась на секунду. Подсвечники горели. Скатерть белела. Блюда стояли ровно, каждое на своём месте.
— Красиво у вас, — сказала она тихо.
— Стараемся, — ответила Анна, и в этом ответе было всё.
Тамара с Геной пришли через двадцать минут. Тамара была крупная, громкая, в красной кофте, с запахом духов, который слышался уже в прихожей. Гена был тихим человеком, улыбался, кивал, ел много и молчал. Они были женаты двадцать шесть лет, и Тамара это знала и говорила об этом при каждом удобном случае.
— Ну что, Аня, накрыла как на свадьбу! — Тамара обвела стол взглядом. — Вот это хозяйка.
— Обычно всё.
— Да ты скромничаешь. Лен, ты видела холодец? Это же красота. Я так не умею, у меня всегда мутный получается.
Елена сидела с краю, налила себе минеральной воды. Улыбнулась Тамаре.
— Аня умеет, — сказала она просто.
— Умеет! Повезло тебе, Витя, с женой.
Виктор поднял стакан с соком.
— Повезло.
Начали праздновать. Тамара произнесла тост про пятьдесят лет, про то, что это лучший возраст, когда всё уже есть и всё ещё впереди. Гена выпил молча. Анна говорила много, смеялась, подкладывала всем котлеты, следила, чтобы тарелки не пустели.
— Витя у меня всё выходные работает, — говорила она, наклонившись к Тамаре. — Представляешь, уже второй месяц. Каждую субботу на заводе. И воскресенье через раз. Я говорю: Витя, ну куда так, здоровье поберёг бы. А он говорит, надо. Скоро на машину накопим. Нам давно нужна нормальная машина, старая совсем разваливается.
— Молодец, — кивнула Тамара. — Настоящий хозяин.
— Вот именно. Вот именно, Тама. Мужчина должен о семье думать. — Анна посмотрела на Елену, и в этом взгляде была та самая, заранее приготовленная жалость. — Не все понимают это, к сожалению.
Елена держала вилку и смотрела в тарелку.
— Лен, ну как ты там? — спросила Анна уже громче, потому что Тамара тоже должна была слышать и понимать, что Анна спрашивает из доброты. — Как на работе?
— Нормально.
— Народ всё прибывает, наверное, в поликлинику?
— Прибывает.
— И как тебе? Целый день у окошка. Это же тяжело, Лен. Физически и морально. Я бы не смогла.
— Привыкла.
— Привыкла, — повторила Анна с той интонацией, которая означала: вот до чего доходит, когда не стремишься. — Лен, ну а вообще. Ну как ты живёшь-то? Совсем одна?
— Одна.
— Не страшно?
— Нет.
Тамара деликатно занялась холодцом.
— Я всё думаю, Лен, — продолжала Анна, — тебе ведь пятьдесят два уже. Не молодеешь. Надо же как-то устраиваться. Женщина без мужчины, это же неправильно. Это же неестественно.
— Аня, — сказал Виктор негромко.
— Что Аня? Я правду говорю. Лен, я тебе добра желаю. Ну неужели совсем никого нет? Познакомиться бы с кем.
— Не ищу я, Аня.
— А зря. Надо искать. Само не придёт. Вот я своё счастье нашла, потому что не сидела, не ждала у моря погоды. Сама навстречу шла. Витя, правда?
Виктор ел котлету.
— Правда, — сказал он, не глядя на жену.
— Ну вот. Женское счастье, оно в семье. В доме. В том, чтобы был рядом человек, дети, квартира своя нормальная. А одной, Лен, это я тебе говорю честно, одной это жизнь не в полную силу.
Елена подняла голову. Посмотрела на Анну. Тихо, без улыбки, без раздражения.
— Я слышу тебя, Аня.
— Ну слышишь, а не делаешь ничего. Вот в чём твоя беда.
Тамара громко предложила выпить за юбиляра. Все потянулись к стаканам. Гена наконец что-то сказал про погоду и про то, что зима будет ранняя. Разговор сполз на другое.
Елена ела молча. Она не была голодной, но ела, чтобы не сидеть с пустой тарелкой. Котлеты у Анны были хорошие, это надо признать. И холодец хороший. Вкусно готовит. Умеет.
Елена смотрела на брата. Виктор сидел во главе стола, именинник, пятьдесят лет, юбиляр. Ел, отвечал на тосты, улыбался. Лицо у него было ровное, спокойное, такое, каким она его почти не видела в последние месяцы. Раньше он звонил ей иногда, просто так, поговорить. Последние полгода звонить перестал. Она сама позвонила в сентябре, он ответил коротко: «Всё нормально, занят».
Занят.
Елена отложила вилку и взяла хлеб.
Она знала о Свете уже четыре месяца. Не потому что следила, не потому что кто-то рассказал. Просто так получилось. Она работает в поликлинике на Строительной, это десять минут пешком от магазина строительных материалов «Прораб». В июне она шла домой после дневной смены и зашла в этот магазин, потому что нужна была краска для подоконника. В отделе напольных покрытий стоял Виктор. Рядом с ним была молодая женщина, светловолосая, невысокая, в белой куртке. Они стояли над образцами ламината и что-то обсуждали вполголоса. Виктор держал её за руку. Просто держал, привычно, как держат руку человека, которого держали уже много раз.
Елена остановилась между стеллажами так, что они её не видели. Потом тихо вышла. Краску не купила.
Она стояла на улице и думала. Не о том, что надо делать, и не о том, кто виноват. Она думала о том, что Виктор держал эту руку так спокойно. Так по-домашнему. Будто это была его жизнь. Настоящая, не та, которую она знала.
Елена пришла домой, сварила гречку, съела, легла спать. Ночью не спалось. Думала не о брате и не о той девушке. Думала об Анне. О том, как Анна говорит: «У нас всё хорошо. У нас семья. У нас уют». О том, как Анна смотрит на неё, Елену, с этой своей жалостью, которая хуже любого оскорбления.
Рассказывать не стала. Решила подождать. Может, показалось. Может, коллега. Может, просто знакомая.
Но в июле она снова увидела эту девушку. Уже в аптеке на Садовой. Стояла в очереди, светловолосая, в летнем платье. На кассе попросила упаковку витаминов для беременных. Рядом стоял Виктор. Виктор достал карту и заплатил. Потом они вышли вместе. Елена осталась стоять у витрины с лекарствами от давления, держа в руке свой валидол, и смотрела им вслед через стекло.
Тогда она всё поняла.
И всё равно молчала. Потому что не знала, что сказать и кому. Потому что не её это дело. Потому что она всегда была человеком, который молчит.
Но потом была встреча с Анной в августе, случайная, в магазине «Магнит плюс» на Садовой. Анна покупала творог и рассказывала ей, что Виктор работает сверхурочно, что они откладывают на машину, что, может, через год накопят. «Он такой молодец, Лен. Он такой ответственный. Вот что значит настоящий мужик». Елена стояла с корзинкой в руке и слушала. Кивала. Говорила: «Да, Аня. Да».
А внутри что-то сжималось.
Не от злости. От усталости.
От того, что это всё продолжается. От того, что эта женщина живёт в придуманном мире и ещё учит жить других. Учит её, Елену. Говорит ей, что без мужчины жизнь не в полную силу. А сама не знает, что её мужчина в это время выбирает ламинат для квартиры на Советской, пятнадцать, где живёт молодая светловолосая девушка, которая носит под сердцем его ребёнка.
Елена взяла со стола огурец. Отрезала кусочек. Съела.
Разговор за столом шёл своим чередом. Тамара рассказывала про свою дочь, которая собирается переезжать в другой город. Гена кивал. Виктор налил всем компот.
— Витя у меня золото, — сказала вдруг Анна, ни к кому особо не обращаясь, просто так, в воздух, как говорят самое важное. — Вот правда. Я иногда думаю: другие женщины мучаются, а у меня вот такой человек рядом. Надёжный. Работящий. Семью любит.
Виктор поставил графин с компотом и не сказал ничего.
— Это счастье, Аня, — охотно согласилась Тамара. — Это правда счастье. Хороших мужей мало.
— Вот именно. Вот именно поэтому я и говорю Лене, что надо искать. Что нельзя упускать время. Ведь правда, Лен?
Елена подняла голову. Посмотрела на Анну. Потом посмотрела на Виктора. Виктор смотрел в тарелку.
Она помолчала секунду. Одну секунду, которая, наверное, была чуть длиннее, чем обычно.
— Аня, — сказала она, — а для кого вы с Витей делаете ремонт в однокомнатной на Советской, пятнадцать?
За столом стало тихо.
Не той тишиной, которая бывает, когда никто ничего не слышит. Той, которая бывает, когда все слышат и никто не знает, что делать дальше.
Анна смотрела на Елену. Улыбка на её лице не исчезла сразу. Она медленно, как тает снег на ладони, сначала потеряла уверенность, потом стала просто мышечным движением, потом пропала совсем.
— Что? Что ты сказала?
Елена говорила ровно. Без злости. Без торжества. Тем голосом, каким говорят, когда уже долго несли что-то тяжёлое и наконец поставили на землю.
— В июне я видела Виктора в «Прорабе». На Строительной. Он выбирал ламинат. С ним была молодая женщина, светловолосая. Они держались за руки.
— Лена, — сказал Виктор. Голос у него был странный. Низкий, почти беззвучный.
— В июле я была в аптеке на Садовой. Эта же женщина покупала витамины для беременных. Виктор платил картой.
Анна больше не улыбалась. Она сидела прямо, с ровной спиной, как человек, который ещё не упал, но уже теряет равновесие.
— Ты что-то путаешь, — сказала она. Голос был чистый, твёрдый. Слишком твёрдый.
— Я ничего не путаю.
— Лена, подожди. — Виктор положил салфетку на стол. Салфетка была смята. Когда он её смял, никто не заметил. — Лена, давай не сейчас.
— А когда? — спросила Елена просто.
Анна посмотрела на мужа.
Тамара тихо сказала Гене что-то на ухо. Гена встал, взял свой стакан, сделал вид, что интересуется подсвечником на краю стола.
— Витя, — сказала Анна. — Витя, это что?
Он молчал.
— Витя, она что говорит? Какая однокомнатная? Какой ремонт?
— Аня…
— Какая девушка? Кто эта девушка?
Виктор смотрел на скатерть. На белую праздничную скатерть, которую Анна гладила с утра и расправляла каждую складку. Он смотрел на неё, и на лице его было что-то похожее на то, что бывает у человека, который очень долго прятался и вдруг понял, что прятаться больше не нужно, но от этого не легче, а тяжелее.
— Это Света, — сказал он.
— Кто.
— Моя помощница. Света. Ей двадцать пять.
Анна медленно взяла свой бокал с вином. Поставила его обратно, не выпив. Посмотрела на стол. На оливье. На котлеты. На нарезку. На подсвечники с горящими свечами.
— Давно? — спросила она.
— Аня…
— Давно, я спрашиваю.
— Год, — сказал он.
Год.
Анна сидела и считала. Год назад было лето. Они ездили на дачу в августе, она сажала флоксы под забором. Виктор помогал носить воду. Всё было нормально. Потом осень. Потом он начал задерживаться на работе. Говорил: сверхурочные. Говорил: скоро на машину накопим. Она его не проверяла. Зачем проверять человека, которому доверяешь? Зачем проверять надёжного, работящего, золотого?
— Квартира на Советской, — сказала она. — Это на её имя?
Виктор не ответил.
— На её имя, — повторила Анна уже не вопросом. — На деньги, которые ты откладывал. На деньги, которые я экономила на еде. Я же экономила, Витя. Я же покупала самую дешёвую гречку, не брала рыбу лишний раз, отказалась от шубы в том году. Помнишь, говорила тебе, хочу шубу. Ты сказал, подождём. Я ждала. А ты…
Она не договорила.
Тамара встала из-за стола.
— Аня, может, нам…
— Сиди, — сказала Анна. Голос её был тихим. Очень тихим. Это было как перед чем-то.
— Витя. Она беременна?
Виктор снова молчал.
— Она беременна, — сказала Анна. Не вопрос. Просто слово, которое надо было произнести вслух, чтобы оно стало настоящим, а не просто страхом.
Виктор кивнул. Почти незаметно, но кивнул.
Анна смотрела на мужа. На этого человека, с которым она прожила двадцать один год. Который пил чай каждое утро в этой кухне. Который спал рядом с ней в этой спальне. Который был на её свадьбе, на рождении Серёжи, на похоронах её матери, который держал её за руку в больнице, когда ей удаляли аппендикс. Который сидел сейчас во главе стола в новой рубашке, именинник, пятьдесят лет, юбиляр.
— Ты хотел нам рассказать? — спросила она.
— Аня, я хотел…
— Когда? Когда она родит? Когда ребёнку год исполнится?
— Я не знал, как…
— Как. — Она повторила это слово, как повторяют слово на иностранном языке, которое слышат первый раз. — Ты не знал, как.
Елена сидела тихо. Она взяла свою сумку с пола и повесила на плечо. Встала из-за стола.
— Лена, ты куда? — спросила Тамара.
— Пойду.
— Лена, подожди, — сказала Анна. И в голосе её было что-то такое, от чего Елена остановилась. Не просьба. Не требование. Что-то среднее. — Ты знала давно?
— С июня.
— Почему не сказала?
Елена посмотрела на неё. На эту женщину в красивой блузке, с ровно покрашенными волосами, которая гладила скатерть с утра и считала себя счастливой. На эту женщину, которая при каждой встрече смотрела на неё с жалостью и говорила, что одинокая жизнь, это не жизнь.
— Потому что ты бы не поверила, — сказала Елена просто.
Анна не ответила.
— И потому что, — Елена сделала паузу, — ты не спрашивала. Ты только говорила.
Она надела пальто в прихожей сама. Серое, с потёртыми петлями. Обула сапоги. Взяла шарф. Открыла дверь.
За спиной она слышала тишину стола. Ту тишину, которая бывает перед грозой, когда ещё нет ни ветра, ни звука, только давление.
Елена вышла на лестничную клетку и закрыла за собой дверь.
И почти сразу, через несколько секунд, она услышала крик.
Анна кричала. Не слова, или слова, но неразборчиво, одно в другое. Потом что-то упало. Судя по звуку, тарелка. Потом ещё что-то. Виктор говорил что-то, тихо, его голос не слышался, только Анна, снова, снова.
Тамара что-то говорила. Гена молчал.
Елена спускалась по лестнице. Первый этаж, второй, третий. Лестница в доме была старая, ступени скрипели. Она держалась за перила и спускалась медленно.
На улице был октябрь. Тот самый, поздний, когда уже нет листьев, а снег ещё не лёг, и земля голая, тёмная, и небо тёмное, и только фонари светят, жёлтые, редкие.
Елена застегнула пальто. Шарф завязала потуже. Пошла по тротуару.
Было тихо. В окнах домов горел свет. Где-то играло радио. Прошла женщина с собакой. Собака обнюхала асфальт у скамейки.
Елена шла медленно. Думала.
Она думала не о том, что теперь будет с Анной. И не о том, что будет с Виктором. Она думала о Серёже, о девятнадцатилетнем парне, который живёт в общежитии и учится и ни о чём не знает. Который приедет домой на каникулы и не найдёт того дома, который был. Который позвонит отцу и услышит что-то такое, чего никто не готовился ему говорить.
Она думала о Свете. О молодой светловолосой девушке в аптеке, которая покупала витамины и держала упаковку в руках так бережно, как держат первое в жизни. Которая, наверное, верила, что у неё и Виктора, всё хорошо. Что у них есть квартира на Советской, пятнадцать, с новым ламинатом, и впереди что-то настоящее.
Таких историй много, подумала Елена. Очень много. Реальная история из жизни, это когда никто не злодей и никто не ангел, и всем одинаково плохо в конце. Семейная драма, это не когда кричат и бьют посуду, а когда тихим октябрьским вечером женщина в сером пальто идёт домой и не знает, зачем она это сделала. И нужно ли было.
Наверное, нужно было.
А может, нет.
Она свернула за угол. До Октябрьской, три, было минут пятнадцать пешком. Она шла привычной дорогой. Мимо аптеки, закрытой уже, витрина с зелёным крестом. Мимо продуктового, там внутри горел свет и стояла очередь из двух человек. Мимо остановки, где ждали автобуса трое.
На остановке сидела пожилая женщина с тяжёлой сумкой. Смотрела в телефон. Потом подняла голову, посмотрела на небо. Небо было тёмное, без звёзд, с низкими тучами.
Елена прошла мимо.
Она думала об Анне.
Не с жалостью. Жалость, это то, что Анна всегда испытывала к ней. Это было её, Анны, чувство, её оружие, её способ держать людей на расстоянии, не подпуская слишком близко, но и не отпуская. Нет, Елена не жалела. Она чувствовала что-то другое. Что-то похожее на усталость, только не от сегодняшнего вечера, а от очень долгого, давнего, что тянулось уже много лет.
История про женское счастье, это ведь всегда история про то, что кто-то верит в одно, а живёт в другом. Анна верила. Искренне. Она не притворялась, вот в чём дело. Она правда думала, что у неё всё хорошо. Правда думала, что её жизнь, это образец. Правда жалела Елену, от всей своей уверенной, хозяйственной, правильной души.
И то, что её жизнь оказалась не тем, чем она думала, это не делает её смешной. Это просто очень горько.
Елена знала это чувство. Не потому что у неё тоже была такая история, нет. Просто потому что она давно живёт и видела всякое. Она работает в регистратуре, через её окошко каждый день проходят десятки людей. Она видит их лица. Она слышит, как они разговаривают между собой в очереди. Она знает, как люди несут своё, молча, тихо, без объявлений.
Жизнь, это не то, что люди рассказывают о себе за праздничным столом.
Она добралась до своего двора. Двухэтажная хрущёвка, три подъезда, кусты у входа без листьев. В её окне на третьем этаже не было света. Конечно, не было, она ведь ушла ещё в пять.
Елена остановилась у подъезда.
Достала ключи. Подержала в руке.
Холодно было. По-настоящему, по-октябрьски.
Она думала: теперь всё изменится у них. Всё три жизни изменятся. Анна останется одна или не останется, она не знает. Виктор уйдёт к Свете или испугается и останется, тоже не знает. Света родит или нет, тоже не знает. Серёжа узнает, переживёт. Молодые переживают. Это больно, но переживают.
А Анна.
Анна будет помнить этот стол. Белую скатерть. Котлеты с веточкой петрушки. Подсвечники. Бутылку французского вина за девятьсот рублей.
И то, что она экономила на гречке.
Это самое горькое, подумала Елена. Не измена сама по себе, это тяжело, да, но бывает. Самое горькое, это гречка. Это отказ от шубы. Это кредитная карта, про которую муж не знает. Это когда человек несёт семью изо всех сил, экономит, старается, верит, а рядом уже всё давно совсем другое.
Она поняла это ещё в июне, когда стояла между стеллажами в «Прорабе» и смотрела, как её брат держит руку молодой женщины у образцов ламината. Поняла тогда, что это не случайное увлечение, не глупость. Это параллельная жизнь. Обустроенная, с ламинатом и витаминами для беременных. Настоящая. Не менее настоящая, чем та, которую Анна считала своей.
И ничего с этим не сделать.
И зла ни на кого нет. Вот в чём странность. Елена стояла у своего подъезда и честно искала в себе злость и не находила. На брата не было злости. Жалость, да. Усталость от него. Но не злость. На Анну не было злости. На Свету, молоденькую девушку с витаминами, тем более не было.
Просто всем теперь будет нелегко.
И от этого не легче.
Она открыла подъезд. Зашла внутрь. В подъезде пахло старым деревом и немного кошкой. Соседская кошка иногда ночевала на втором этаже, у батареи. Елена её иногда кормила, когда хозяйка уезжала.
Стала подниматься по лестнице.
На первом этаже у соседки Полины Ивановны горел свет под дверью. Оттуда слышался телевизор. Полина Ивановна жила одна, ей было семьдесят три, она плохо слышала и телевизор держала громко.
На втором этаже было тихо.
Третий этаж. Своя дверь. Три замка.
Елена открыла, вошла, не включая сразу свет. Постояла в темноте прихожей. Сняла пальто. Повесила. Сняла сапоги. Поставила ровно.
Потом включила лампу в коридоре. Маленькую, с оранжевым абажуром, которую она купила давно, ещё лет десять назад, на рынке. Она любила эту лампу. При ней было тепло и спокойно.
Прошла на кухню. Налила воды из чайника в кружку, хотя чайник был холодный. Просто налила воды, просто так. Подержала кружку в руках.
За окном кухни было темно. Двор, тополь без листьев, дальний дом с освещёнными окнами. Чужие жизни за стёклами. Везде горел свет, везде кто-то ужинал, разговаривал, смотрел телевизор, укладывал детей спать.
Она поставила кружку на стол.
Достала телефон. Посмотрела на экран. Никаких звонков. Никаких сообщений.
Потом убрала телефон.
Села на табуретку у окна. Обхватила руками колени. Смотрела в темноту за стеклом.
Она подумала: вот и всё. Сказала. Наконец сказала. Четыре месяца несла это в себе и наконец поставила на стол, как тяжёлую кастрюлю, которую нести уже нет сил.
Легче не стало.
Она не ждала, что станет легче. Она вообще ничего не ждала от этого вечера. Не планировала говорить. Просто сидела за столом и слушала, как Анна говорит про женское счастье. Про то, что одной жить неправильно. Про то, что надо искать, надо двигаться, надо хотеть. И что-то внутри сказало: нет. Больше нет. Не сегодня.
Не потому что месть. Не потому что хотелось разрушить. А просто потому что этой лжи было уже слишком много. Этого праздничного стола с подсвечниками, накрытого в кредит, было слишком много. Этой уверенной, поучающей, жалеющей Анны было слишком много. И Виктора, сидящего во главе стола в новой рубашке, было слишком много.
Елена закрыла глаза.
Где-то в городе, в квартире на Ленина, восемь, Анна сейчас кричала или уже не кричала. Плакала или не плакала. Может, сидела на кухне, смотрела на это всё, на котлеты и оливье, и думала. Думала о том, что было год назад, и два года назад, и три. Вспоминала сверхурочные. Вспоминала, как сама экономила и не знала зачем. Вспоминала вещи, которые казались обычными и теперь вдруг стали другими.
Или, может, Тамара осталась с ней. Сидит рядом, держит за руку. Тамара умеет держать за руку.
А Виктор. Виктор, наверное, стоит в коридоре или на кухне, у окна, и думает, что сказать. Или уже сказал что-то. Или ушёл.
Она не знала.
И не узнает, наверное, скоро.
Она открыла глаза. Встала. Подошла к холодильнику, открыла. Там стояли кефир, варёная свёкла в плошке, кусок сыра. Она взяла сыр, отрезала кусочек, съела без хлеба. Закрыла холодильник.
Посмотрела на часы над плитой. Половина девятого.
Рано ещё. Спать не хотелось.
Она пошла в комнату. Включила торшер. В комнате у неё было немного вещей, но всё стояло на своём месте. Диван с клетчатым пледом. Полка с книгами, много книг. Маленький телевизор. На подоконнике, три горшка с геранью, красная, розовая, белая. Она их поливала по средам.
Взяла книгу с полки. Раскрыла. Прочла одну страницу, не запомнила ни слова. Закрыла.
Положила на колени плед. Потянула к себе.
За окном ехала машина. Потом тихо. Потом где-то во дворе кто-то разговаривал, двое мужчин, коротко, потом ушли.
Она сидела в тишине своей однокомнатной квартиры на Октябрьской, три, в старом пальто, которое уже было снято и висело в прихожей, под оранжевой лампой, и думала, что завтра утром надо встать в полседьмого, потому что смена в восемь. И ещё надо зайти в аптеку, заканчивается давление. И надо позвонить соседке с третьего этажа, она просила зайти помочь разобраться с квитанцией.
Обычные, маленькие, свои дела.
Её жизнь.
Не та, которую Анна считала правильной. Не та, о которой принято говорить как о счастье. Без мужа, без дачи, без машины, без праздничного стола в кредит.
Но своя.
И она, по крайней мере, знала, что внутри у неё правда.
Телефон на столике мигнул. Сообщение. Она посмотрела.
Это была Тамара.
— Лена, ты дома?
Елена смотрела на это сообщение.
Подождала минуту.
Потом написала в ответ:
— Дома. Всё нормально.
И положила телефон.
Он больше не мигал.
За окном стоял октябрь. Тихий, тёмный, свой.
