Просыпаюсь — и сразу понимаю: день будет не из лёгких. Никакого особого знака, просто душа не на месте. Хотя какая разница — у меня такое ощущение уже который год. Живу с ним, как с хроническим насморком. Вроде не смертельно, но и не дышится.
Шлёпаю на кухню босиком. Людмила Сергеевна уже при полном параде — причёсана, накрашена, в любимом халате в цветочек, который она почему-то считает домашней одеждой, а я — маскарадным костюмом. Сидит, читает газету, пьёт чай. Картина маслом: «Свекровь на боевом посту».
— Доброе утро, — говорю я, наливая себе кофе.
— Утро-то, может, и доброе, — отвечает она, не отрываясь от газеты, — а вот день… Не знаю, не знаю.
Интересно, она что, ясновидящая? Или по моему лицу читает? Хотя там, наверное, крупными буквами написано: «Неудачница. Бесплодная жена. Позор семьи Морозовых».
Делаю глоток кофе. Горький какой-то сегодня. Хотя, может, это не кофе горький, а жизнь моя.
— Оленька, — начинает свекровь, и я уже знаю, что сейчас будет.
Как в плохом сериале — одни и те же реплики каждый день.
— Вчера Зинаида Петровна звонила…
Ага. Главный информационный центр нашего района. Бюро новостей и сплетен.
— Рассказывала про невестку своего младшего. Ну ту, которая недавно замуж вышла. Так вот, представляешь… — Людмила Сергеевна делает паузу, как перед фокусом. — Уже в положении!
— Замечательно, я за неё очень рада.
— А поженились-то в мае! В мае, Оленька! — свекровь смотрит на меня так, будто я должна радостно подпрыгнуть и закричать: «Ура! Чужая тётка беременна!»
— Молодцы, — говорю я.
А что ещё сказать?
— Молодцы, молодцы… — Людмила Сергеевна вздыхает, долго так, протяжно. — А у нас… Как в музее…
В это время,на кухню заходит Виктор — сонный, небритый. Семейные трусы, майка. Романтика, одним словом.
— Доброе утро! —он чмокает мать в макушку, меня игнорирует.
Хотя нет, кивает, мол, и тебе привет.
— Витенька!
Лицо свекрови преображается мгновенно. Как будто переключили канал с «Криминальных новостей» на «Спокойной ночи, малыши».
— Садись, родненький, я тебе яичницу сделаю!
Мне яичницу она никогда не предлагает. Наверное, считает, что я не заслужила. Не дорабатываю до яичницы. Конечно, не царское это дело — невесток кормить.
— Не надо, мам, — зевает Виктор, наливая себе кофе. — Попью и побежал.
— Как это не надо?! — Людмила Сергеевна уже на ногах, суетится у плиты. — Мужчина должен завтракать плотно! На работе-то как вкалываешь, силы тратишь…
—Мда…А преподавание музыки — это сплошное удовольствие, хоть бы разок обо мне кто-нибудь побеспокоился — говорю я тихо, ни к кому особо не обращаясь.
Никто не реагирует. Я продолжаю мысленно: особенно когда маленький Серёжа Петров уже полчаса пытался взять простейший аккорд, а получалось у него что-то среднее между скрежетом тормозов и воем сирены.
— Слушай, Оль, — Виктор потягивается. — Мне сегодня опять задержаться придется. Проект горит, начальство психует.
— Понятно.
— И завтра, кстати, тоже. И на выходных…
Людмила Сергеевна одобрительно кивает.
— Правильно, Витенька. Карьеру делать надо. Деньги зарабатывать. А то некоторые… — взгляд в мою сторону. — Думают, что можно просто так жить, ничего не добиваясь.
Я мешаю сахар в кофе. Круг за кругом. Гипнотизируя себя ложечкой.
Виктор уходит. Хлопает дверь. И мы остаёмся вдвоём — я и Людмила Сергеевна. Наедине со своими мыслями. Правда, они у нас разные.
— Оленька, — говорит свекровь, когда за Виктором захлопывается дверь. — А давай с тобой поговорим по душам.
О нет. Только не это. «По душам» с Людмилой Сергеевной — это как лечение зубов без анестезии.
— О чём поговорим?
— Да так… о жизни, о планах.
Она садится напротив, складывает руки на коленях. Поза судьи перед вынесением приговора.
— Ты понимаешь, я женщина пожилая, опытная. И вижу, что время идёт…
— Какое время?
—Как какое? Время рожать, Оленька. Тебе уже тридцать четыре. Это… Ну, это уже не двадцать. После тридцати пяти вообще…
— Может, тебе к хорошему врачу сходить? — перебивает она сама себя, меняя тактику. — Обследоваться как следует? Может, что-то… ну, подлечить можно?
— Я была у врача.
— Была? — ЛюдмилаСергеевна оживляется. — А что сказали?
Пауза, долгая такая. А потом я вдруг слышу свой голос:
— Сказали, что я здорова.
— Как это?
— А вот так. Все анализы в норме… показатели хорошие.
Свекровь моргает. Быстро-быстро. Как сова на ярком свету.
— Но тогда… в чём же дело?
И тут я совершаю ошибку. Говорю то, что думаю.
— А в том, Людмила Сергеевна, что проверяться надо не только женщинам.
— То есть?
— Для детей нужны двое. И если у одного всё в порядке… То другому, наверное, стоит…
Тишина. Такая, что слышно, как за окном воробей чирикает.
— Ты это о чём? — голос у неё становится глуше и опаснее.
— О том, что Виктору тоже неплохо бы к врачу сходить.
Людмила Сергеевна встаёт так резко, что стул скрипит.
— Как ты смеешь! — шипит она. — Мой сын — здоровый мужчина! Ты на него посмотри!…
— Смотрю, — говорю я спокойно. — И что?
— Он красавец! Умница! Работает как проклятый! А ты… Ты даже не можешь ребёнка на свет произвести, так отпусти мужа! — смотрит на меня свекровь. — Другую найдёт, он у меня парень хоть куда!
— А с чего вы взяли, что я не могу?
Мне прямо интересно стало — что это за репродуктолог тут завёлся в семье? Не Рентген ли его фамилия?
— А с того,что мы все плодовитые, а ты… сухостой, — презрительно дёрнула лицом свекровь. — Что? Скажешь, не так?
Я смотрю на неё долго. На эти поджатые губы, на этот торжествующий взгляд человека, который наконец-то сказал вслух то, что думал всё это время.
Сухостой.
Что ж.
— Знаете, Людмила Сергеевна, — говорю я тихо, вставая и ставя чашку в раковину. — Вы правы. Поговорить по душам — это хорошая идея. Только не с вами. А с Виктором. Сегодня вечером. О враче. И кое о чём ещё.
Я иду в комнату, закрываю дверь.
За стеной тихо. Даже воробей замолчал.
В кофе сегодня много горечи. Но знаете что? Впервые за долгое время мне не так тяжело. Потому что слова, которые носишь в себе годами, — они тяжелее любой правды.
А правда у нас пока одна: я здорова.
Остальное — посмотрим.
