Брата мужа звали Дима, и сначала он совсем не нравился Маше. Она со школы не любила всех этих качков, которые только и умеют, что мускулами своими играть, а в голове у них пусто или всё завалено хламом. Павлик был другим – хлюпиком и очкариком, как его называли, зато он был перспективный, Маша сразу это поняла и ответила на его ухаживания без раздумий. А что, ей выбирать не приходилось: третья дочь из пяти, тут надо или замуж удачно, или работать, как вол. А работать Маша не хотела, насмотрелась она, как мама и бабушка работают, и такой судьбы себе не хотела.
– Диму жена из дома выгнала, – сообщила свекровь однажды. – Он с нами поживёт.
Эта новость Машу огорошила. Когда она вышла замуж за Павлика, Дима уже жил гражданским браком с брюнеточкой Евой, которая работала психологом, так что Маша согласилась въехать в квартиру свекрови, хотя, конечно, хотела быть хозяйкой в доме. Потом, правда, он с Евой разошёлся и сразу женился на Варе, высокой блондинке, которая злоупотребляла автозагаром. И вот, получается, Варя его выгнала. Понятно, рассмотрела, что за «сокровище» ей досталось.
– А что, снимать не вариант? – не удержалась Маша.
Свекровь поджала губы.
– Это его дом. Зачем на съёмной квартире жить?
Тут поспорить было не с чем. Маша тоже поджала губы и ничего не сказала, только Павлику потом высказала:
– И как мы будем здесь жить с Димой, когда ребёнок родится?
К тому времени Павлик из хлюпика превратился в упитанного доцента, подающего большие надежды. Маша и сама под его опекой и на пирогах свекрови раздобрела так, что уже два раза пришлось менять гардероб.
– Вот родится, тогда и будем думать. Да Димка к тому времени два раза жениться успеет, он же бабник!
На глазах у Маши выступили слёзы – Павлик не относился серьёзно к тому, что у них никак не получалось зачать ребёнка. А Маша, которая в детстве говорила, что ни за что не будет рожать детей, вдруг страшно захотела ребёнка. Врач говорила про лишний вес и про гормональную терапию. Маша послушно принимала все препараты, пыталась сидеть на диетах, но всё без толку. Когда она попыталась сделать зелёный смузи по новому рецепту, Дима хмыкнул и сказал:
– Да какой смысл этой гадостью травиться? Лучше бегать пойди. Хочешь, пошли со мной.
Маша поджала губы, прямо как свекровь.
– Сама справлюсь.
Как назло, врач на следующем приёме сказал:
– Вам бы кардионагрузку. Бег, спортивная ходьба, плавание.
Воду Маша боялась – раз чуть не утонула в детстве. Пришлось купить кроссовки и спортивный костюм. Она и Павлику предложила: вместе веселее худеть, но он отказался.
Она проснулась в пять утра, чтобы успеть побегать до того, как проснётся Дима. Не хотелось, чтобы он над ней насмехался или, ещё хуже, тренера из себя строил.
Бег давался тяжело. Через пять минут заболел бок, через десять – заныли колени. Она сбавила шаг, но не остановилась. Нельзя останавливаться. Если остановишься, то не заставишь себя побежать снова. Это она уже знала.
Вернулась домой в половине седьмого. Дима как раз встал и жарил себе яичницу.
– Тебе сделать? – спросил он.
– Спасибо, не надо.
Маша достала сельдерей, яблоко и огурец, принялась взбивать смузи. Дима покачал головой и разбил на сковородку пять яиц.
– Чего меня не дождалась? Вместе бы побегали, – сказал он.
Маша ничего не ответила.
На следующий день, когда она встала, Дима уже разминался в коридоре.
– Ну что, погнали?
– С чего вдруг? – возмутилась Маша.
– Да ладно тебе, чего ломаешься! Я ж как лучше хочу. Чего ты пугаешься, как трясогузка?
Пришлось тащиться с этим Димой. Он приставал к Маше, что она неправильно ставит ступню, учил дышать и требовал прибавить темп. Когда вечером Маша пожаловалась Павлику, тот сказал:
– Ну, ты же хочешь похудеть. А он знает в этом толк. Заодно на тренере сэкономим.
Если бы Маша не хотела так отчаянно ребёнка, она, может, и не согласилась бы. Но врач ей ясно дал понять: надо худеть. И она дала добро на общие пробежки с Димой.
Сначала он её раздражал со своими советами. Ногу выше, стопу на носок, руками двигай… Ещё и с питанием привязался – дескать, Маше надо больше белка есть, а не траву в себя пихать. Но доля истины в его советах была, и Маша стала прислушиваться. Раньше ей не нравилось его грубоватое чувство юмора, но сейчас оно вызывало в ней здоровую злость, помогая бегать лучше и быстрее. Да и вообще он оказался другим: с ним было легко и весело.
– Евка весь мозг мне своей психологией съела, – жаловался он. – Я бежал от неё, сверкая пятками. А Варька мне казалась такой хорошей, что я второй раз вляпался. Эта без психологии могла мозг чайной ложечкой выедать.
Чем больше они говорили, тем больше Маша убеждалась, что Дима совсем не такой, каким она его всегда себе представляла.
– Ты когда похудеешь, Пашка тебя не удержит – уведут у него такую красоту, пока он клювом будет щёлкать. Хочешь, я тебе диету составлю и упражнения силовые добавлю, трясогузка?
Это его прозвище страшно злило Машу. Она и без него знала, что ей нужно похудеть: живот нависал над поясом джинсов, блузка расходилась на груди. Наверное, поэтому последний год Павлик почти не смотрел на неё: когда она заходила в комнату, он не поднимал головы. Когда она говорила, он кивал, не вслушиваясь. Когда она покупала новое платье, он говорил «хорошо» тем же тоном, каким говорил «да» на вопрос, не хочет ли он чаю. Маша решила, что дело в весе. Потому что раньше, когда она была тонкой, муж на неё смотрел.
Маша с двойным упорством взялась за похудение. За обедом жевала листья салата, листала ленту в телефоне и наткнулась на фотографию, которую выложила в прошлом году. Она была на ней в купальнике, на пляже в Анапе. Рука прикрывала живот, лицо напряжённое, улыбка натянутая. Под фотографией было три лайка.
Она пролистала дальше и нашла старую фотографию, сделанную за месяц до свадьбы. Ей было двадцать пять, она стояла в белом платье с открытой спиной, смеялась, запрокинув голову. На фотографии она была одна. Павлик делал снимок, и она смеялась над его шуткой.
Маша посмотрела на своё лицо на той фотографии. Оно было счастливым. Не натянуто-счастливым, а настоящим. Она не думала о животе, о боках, о том, как выглядит со стороны. Куда это делось?
Вечером она зашла в спальню и открыла шкаф. На дальней полке, завёрнутое в сухой чехол, висело свадебное платье. Она достала его, повесила на дверцу шкафа и отошла на шаг.
Оно было маленьким. Очень маленьким. Маша смотрела на него и не верила, что когда-то влезала в это.
– Ты что делаешь? – спросил Павлик, заходя в спальню.
– Ничего, – сказала она. – Смотрю.
Он посмотрел на платье, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то – удивление? раздражение? – но он ничего не сказал. Прошёл мимо, взял с тумбочки телефон и вышел.
Она осталась стоять перед платьем.
«Если я похудею до этого размера, он снова будет на меня смотреть», – подумала она.
– Ладно, – сказала она Диме. – Давай свои упражнения и диету.
Маша распечатала Димин список и повесила на холодильник. «Куриная грудка, гречка, яйца, творог, овощи», – значилось там крупными буквами. Ниже: «Приседания, выпады, отжимания, пресс три раза в неделю». И в самом низу приписка: «Никаких смузи».
Через месяц она влезла в джинсы на размер меньше. Через два – перестала задыхаться на третьем километре. Дима бежал рядом, иногда забегал вперёд, кричал «давай, трясогузка, ещё немного!», и она злилась, но бежала быстрее. А потом он начал учить её приседаниям со штангой.
– Ближе к грифу становись, – говорил он, стоя за спиной. – Спина прямая. Таз отведи назад. Вот так.
Он поправил её поясницу – ладонь легла на спину, большая и горячая. Маша замерла.
– Давай сама, – сказала она слишком резко.
Дима отступил на шаг. Пожал плечами.
– Как скажешь.
Но Маша заметила, как он сжал челюсть. И подумала: «Теперь он думает, что я его боюсь. Или что он мне противен».
Ничего подобного. Ей было страшно оттого, что не противен.
Она стала избегать его прикосновений. Отодвигалась, когда он подавал ей тарелку. Перехватывала бутылку с водой, не давая их пальцам встретиться. Уклонялась, когда он в шутку толкал плечом. Дима сначала не понимал, потом перестал пытаться. Его взгляд сделался жёстче, но он ничего не говорил. Только однажды, когда она опять шарахнулась от его руки, протянутой, чтобы поправить наушник в ухе, он сказал тихо:
– Понял. Не трогаю.
И больше не трогал.
Маша худела. Килограммы уходили медленно, но верно. Она смотрела в зеркало и уже не отворачивалась. Талия проявилась, скулы заострились, ноги стали стройными. Однажды она надела то самое свадебное платье – оно застегнулось. С трудом, но застегнулось. Она вышла в нём к Павлику.
– Смотри, – сказала она, поворачиваясь.
Павлик поднял глаза от ноутбука.
– А, – сказал он. – Да, молодец. Похвально.
Он уже смотрел обратно в экран. Маша постояла минуту, потом молча сняла платье, повесила обратно в шкаф и закрыла дверцу.
«Он не заметил, – поняла она. – Он вообще не смотрит».
Ребёнок не получался. Врач разводила руками, говорила про стресс, про то, что нужно дать организму время. Маша глотала гормоны, измеряла базальную температуру, плакала в ванной, чтобы никто не слышал. Дима однажды застал её с красными глазами, но ничего не спросил. Просто оставил на столе плитку тёмного шоколада – тот самый, который можно было есть на диете.
Она не поблагодарила. Испугалась, что расплачется снова.
А потом Дима съехал. Это случилось в четверг. Маша вернулась с работы, а его вещей в комнате не было. Только аккуратно застеленная кровать, пустой шкаф и листок на тумбочке: «Спасибо за компанию. Не сдавайся».
Она прочитала три раза. Села на его кровать – бывшую его кровать – и почувствовала, как пусто в доме. Хотя что изменилось? Раньше он тоже целыми днями пропадал на работе, в зале, на пробежках. Но теперь тишина была другой. Она зашла на кухню – там не гремела сковородка. Выглянула в коридор – там не стояли его кроссовки. Вечером, когда Павлик ушёл в кабинет, она включила телевизор, но не смотрела. Прислушивалась.
Никто не скажет «трясогузка, ложись спать, завтра в пять утра».
Никто не оставит шоколадку.
Маша продержалась неделю. На восьмой день она набрала номер, который узнала у свекрови. Дима ответил после второго гудка.
– Да?
– Это я, – сказала Маша. И замолчала, потому что не знала, что говорить дальше.
– Я понял, – сказал он. Не «здравствуй», не «как дела». Просто понял.
– Ты где? – спросила она.
Он назвал адрес. Маша записала на клочке бумаги, вышла из дома и села в такси, даже не переодевшись – в старых джинсах и свитере, который она носила ещё до похудения, и теперь он висел на ней мешком.
Она поднялась на пятый этаж без лифта. Постучала. Дима открыл сразу – будто стоял у двери и ждал.
Он похудел тоже. Или просто устал. Под глазами залегли тени, щетина гуще обычного. Он смотрел на неё и не отводил взгляд.
– Ты в гости? – спросил он. Голос ровный, но Маша услышала, как дрогнула последняя буква.
– Не знаю, – сказала она честно.
Он кивнул, отступил на шаг, пропуская внутрь. Квартира была пустая и холодная. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем.
– Надолго? – спросил он, закрывая дверь.
Маша стояла посреди комнаты. В этом свитере, который был ей велик, в этих джинсах, которые теперь держались только на ремне. Она смотрела на Диму – на его руки, на его лицо, которое вдруг стало таким родным. И вдруг она поняла, зачем приехала.
– Кажется, – сказала она медленно, пробуя слова на вкус, – я навсегда.
Он закрыл глаза на секунду и выдохнул – так выдыхают, когда долго не дышали. А потом открыл их и сказал:
– Ну наконец-то, трясогузка. А то я уж думал, ты так и будешь до пенсии от меня шарахаться.
Шагнул вперёд и обнял её. Оба они понимали, что их ждёт: ссора с родственниками, всеобщее осуждение, чувство вины. Но понимали они и другое: иначе они просто не смогут. Теперь они вместе. Навсегда.
