— Я хочу спать отдельно, — сказала Тамара.
Игорь перестал намазывать масло на хлеб.
За окном дворник собирал мокрые листья. На столе стояли две чашки, сахарница с отбитой ручкой и баночка сливового варенья. Всё выглядело так же, как вчера, поэтому слова жены прозвучали особенно нелепо.
— В смысле отдельно?
— В маленькой комнате. Там можно поставить кровать.
— Мы тридцать четыре года спим вместе.
— Я знаю, сколько мы женаты.
— Что случилось?
Тамара закрыла глаза. Вот этого вопроса она и боялась. Потому что ничего одного не случилось. Просто последние два года она почти не спала.
Игорь поздно ложился, включал телевизор тихо, но ей и тихого было достаточно. Потом засыпал. Врач уже занимался его жалобами на сон, но мгновенного решения не обещал. Тамара просыпалась от любого движения. В пять утра вставала сама, потому что дальше лежать и злиться было бессмысленно.
Днём она путала числа в ведомостях. Однажды положила телефон в холодильник и целый час искала. В другой раз заплакала в магазине, потому что продавщица слишком медленно взвешивала яблоки.
Игорь предлагал раньше ложиться.
Тамара пыталась объяснить, что дело не в часах. Потом перестала. После тридцати четырёх лет брака некоторые разговоры кажутся такими же бессмысленными, как попытка передвинуть несущую стену.
Но в маленькой комнате стена была обычная. И кровать туда помещалась.
— Тебе противно рядом со мной? — спросил Игорь.
— Мне хочется выспаться.
— Так бы сразу и сказала.
— Я говорю с весны.
Он обиделся. Унёс чашку в спальню, хотя раньше ругал Тамару за посуду возле кровати. На работу ушёл без обычного «вечером зайдём за хлебом».
Тамара осталась на кухне. Руки у неё дрожали от злости и усталости. Маленькая комната после отъезда дочери превратилась в склад. Там стояли коробки с праздничной посудой, сломанный вентилятор, лыжи, на которых никто не ходил много лет, и Игорев стол с инструментами.
В субботу Тамара принесла рулетку.
— Стол можно оставить у окна. Кровать вдоль этой стены.
Игорь не ответил.
— Я не выселяю тебя с твоего рабочего места.
— Очень великодушно.
Она положила рулетку.
— Я не собираюсь заслуживать право спать.
От своей фразы ей стало страшно. Она редко говорила так прямо.
Вечером позвонила дочь. Игорь успел пожаловаться первым, и теперь дочь осторожно спросила:
— Мам, у вас всё нормально?
— Если ты про кровать, то пока её нет.
— Папа говорит, ты отдаляешься.
— Папа может мне это сказать.
— Он сказал.
— Тогда ему осталось послушать ответ.
Дочь замолчала. Потом неожиданно рассмеялась.
— Ладно. Поняла. Не буду работать вашим почтовым ящиком.
Она прислала несколько вариантов кроватей, но выбирать за мать не стала.
Тамара заказала простую, деревянную, с выдвижным ящиком. Продавец спросил, нужен ли второй комплект постельного белья. Она представила знакомые синие пододеяльники и вдруг выбрала жёлтый — с мелкими белыми листьями.
Дома Игорь увидел подтверждение заказа.
— Значит, уже всё решила.
— Да.
— Со мной не посоветовалась.
— Я неделю пытаюсь поговорить. Ты обсуждаешь только, люблю ли я тебя.
Он сел на край дивана.
— А разве это не главное?
Тамара долго смотрела на мужа. На его седину, на старый домашний свитер, на пальцы, которыми он рассеянно тёр колено. Она знала его. И всё равно сейчас не понимала, почему он слышит угрозу там, где она просит о помощи.
— Главное, — сказала она. — Поэтому мне больно, что моя усталость для тебя менее настоящая, чем твоя обида.
В день доставки Игорь сам разобрал стол. Вынес вентилятор, рассортировал шурупы, снял со стены старую полку. Делал всё молча, с таким лицом, будто помогал жене переезжать от него к другому.
Тамара хотела сказать спасибо, но побоялась услышать колкость. Потом всё-таки сказала.
— Не за что, — ответил он.
Первую ночь она почти не спала. Слушала незнакомые звуки комнаты: здесь громче шумела улица и тише гудел холодильник. В половине второго захотелось встать и вернуться. Было бы проще. Игорь обрадовался бы, они обнялись, ссора закончилась.
Но утром всё началось бы снова.
Тамара поправила подушку и осталась.
На третью ночь она проспала шесть часов подряд. Проснулась от света и несколько секунд не могла понять, почему ей так спокойно. Потом посмотрела на часы и засмеялась.
Игорь услышал смех из кухни.
— Что там?
— Ничего. Я спала.
Он кивнул и отвернулся к плите.
Её хорошее настроение первое время обижало его ещё больше. Получалось, ей лучше без него. Он видел, как она напевает, собираясь на работу, и принимал каждый признак облегчения на свой счёт.
В пятницу он задержался у приятеля. Вернулся поздно. В квартире горел только свет над плитой. На столе стояла тарелка, накрытая крышкой, и записка: «Ужин в духовке. Я уже легла».
Раньше Тамара ждала его. Сидела сонная и раздражённая, спрашивала, почему не позвонил. Он воспринимал это как привычную часть брака: кто-то дома обязательно должен ждать.
Теперь никто не ругался. Игорь поел один. Потом подошёл к двери маленькой комнаты. Изнутри доносилось ровное дыхание.
Он постоял и ушёл.
В воскресенье Тамара нашла его на балконе. Он пытался починить старый фонарик, хотя дома было три исправных.
— Пойдём гулять? — предложила она.
— У тебя, наверное, свои планы.
— Только что озвучила.
Они дошли до реки. Скамейки были мокрые, и пришлось гулять дольше обычного. Игорь сначала говорил про погоду. Потом про соседскую собаку. Потом остановился.
— У моих родителей так началось.
Тамара повернулась.
— Что?
— Разные комнаты. Потом разные ужины. Потом отец ушёл.
Она знала, что его родители разошлись. Знала про тяжёлую зиму, когда мать работала допоздна, а Игорь забирал младшую сестру. Но про комнаты он никогда не рассказывал.
— Я не знала, что ты это вспоминаешь.
— Глупость, конечно. Мне давно не двенадцать.
— Всё равно вспоминаешь.
Он кивнул.
Тамара взяла его под руку. Они пошли дальше, осторожно обходя лужи.
— Я не собираюсь уходить, — сказала она. — Но не могу доказывать это бессонницей.
— Понимаю.
— Не уверена, что пока понимаешь. Но спасибо, что рассказал.
На обратном пути они купили булочки. Игорь выбрал две с корицей, потом вспомнил, что Тамара любит с маком, и поменял одну. Она заметила. Ничего не сказала, только крепче прижала к боку пакет.
Новая привычка складывалась неровно. Иногда Игорь демонстративно говорил: «Иди уж в свою комнату». Тамара отвечала, что не хочет каждый вечер возвращаться к одной ссоре. Иногда она сама слишком резко закрывала дверь, и тогда он спрашивал, сердится ли она. Они учились уточнять вместо того, чтобы угадывать худшее.
Появился вечерний чай. Раньше они пили его перед телевизором, почти не разговаривая. Теперь садились на кухне на двадцать минут. Не каждый день: иногда один уставал, другой работал. Но эти двадцать минут постепенно стали чем-то, чего оба ждали.
Игорь продолжал ходить к врачу. Тамара перестала спрашивать после каждого приёма, когда наконец всё исправится. Его здоровье больше не было срочным условием её сна, и разговаривать об этом стало легче.
В декабре она купила жёлтые шторы. Игорь повесил карниз и долго выравнивал его по уровню.
— Чуть ниже левый край, — сказала Тамара.
— Уровень показывает ровно.
— А мне кажется…
— Давай перевернём уровень. Может, он врёт.
Они оба засмеялись: раньше из такого разговора вполне могла выйти маленькая домашняя война.
На годовщину дочь пришла с тортом. Увидела комнату и сказала, что здесь уютно.
— Мама довольна? — спросила потом у отца вполголоса.
— Сама спроси, — ответил он. — Она обычно знает.
Вечером Тамара подошла пожелать спокойной ночи. Игорь сидел на своей кровати с книгой. Она наклонилась, поцеловала его в висок и уже повернулась к двери, когда он поймал её за руку.
— Посиди пять минут.
Она села рядом. Они говорили про дочь, про потёкший кран и про то, что весной хорошо бы съездить к морю. Потом Тамара зевнула.
Игорь отпустил её ладонь.
— Иди спи.
В этих простых словах наконец не было ни обиды, ни проверки. Она поправила ему край одеяла и пошла в комнату с жёлтыми шторами. Утром они собирались завтракать вместе.
