Ох, май нынче выдался холодным. Маета…
Антон Иванович брал в кулинарии тесто, разбавлял его водой, долго болтая, не желающий растворяться ком, и пёк блины.
Эти блины на вкус уж очень были похожи на блины Натальи, жены. Да и кулинария была совсем недалеко, за углом, по улице пройти метров четыреста. Набирал пирожков и вот это тесто. И, вроде как, возвращал в дом запахи, какие были там при живой жене.
В магазин и кулинарию в последнее время ходил не часто. Четвертый этаж, атеросклероз – приходилось стоять на площадках, ждать, когда отойдут немеющие ноги.
Ногами с Натальей мучались когда-то они оба. У нее – отеки, вены, у него – другое. Блины врачи есть запрещали, но он очень любил их, да и в прошлое они возвращали.
Никак не думал Антон Иванович, что уйдет жена первая, но вот уж почти три года живет он в квартире один. Поначалу очень он старался квартиру содержать в порядке. Порой казалось, что получается лучше, чем у Наташки. Любила она какую-то беспорядочность навести – то вещи свои развесит по вешалкам, то белье или полотенце какое на двери понакидает – дескать, досушиться, простыни без конца трясет на балконе. И дня не было, чтоб порядки не наводила. Всё пыль искала, расставляла свои ведра, кастрюли да тазики. Цветы мыла без конца, полы терла. В общем, беспокойная она была.
И казалось Антону Ивановичу, что у него-то одного и пыль совсем не копится. Разговаривал мысленно с женой. Мол, смотри – тебя нет, а у меня – чистота. А ты и не думала, то без тебя справлюсь.
Но шло время. Пропали Натальины цветы. И поливал вроде, и обмывал, а все равно зачахли. Пожелтели стены и потолок, помутнели давно не мытые окна, зашарился палас и половики, темно-рыжими подтеками зажелтела сантехника.
Нет, Антон Иванович был совсем не бестолковым. Когда-то в родном селе, где прожили с женой они много лет, где вырастили сыновей, считался он вообще мастеровым мужиком. Окна и сантехнику помыть мог. Мог, конечно, и потолок побелить и батареи покрасить, и обои переклеить.
При желании. Одно но – желание это куда-то улетело. Здоровье подводило, глаза плохо видели. А главное – кому это вообще надо? Захаживал к нему только старый сосед Григорий со второго этажа. Приходил посидеть, когда жена надоедала, поболтать по-стариковски. Курили на балконе, вспоминали годы прежние, ругали – нынешние.
– Да-а, зря вы из деревни-то уехали. Весной-то там благодать, – тянул Григорий.
– Да из какой деревни? Село у нас не хуже города вашего было. Да и есть, почему было-то? А весной… весной огород оттаивает, а ты, как тот боец, готовишься к битве и думаешь – как бы дезертировать?
– Потому и уехали?
– И потому тоже. У Натальи ноги отекали, да и я тож…, – Антон Иваныч улыбнулся, затянулся сигаретой, сощурив глаза, вспомнил, – Она все говорила: сначала переживаем, чтоб взошло, потом, чтоб выросло, потом, чтоб не сожрала падла какая, потом – чтоб закаталось и, наконец, чтоб не взорвалось.
– Да уж, повозишься…
– Ничего, возились. Было время. Внучата приезжали…
И воспоминания какие! Ух, какие!
Антон Иванович никому не рассказывал, что дом продали они совсем не потому, что хотелось им уехать в город. Просто и сами себя с Наташей убедили они в этом – мол, хватит уж горбатиться, возраст не тот, пора и для себя пожить.
И так убедили, что версия эта вытеснила, подвинула горесть правды, плотненько заняла ее место и уютно прижилась. Плохое вспоминать не хотелось. Они и не вспоминали.
Вместо огорода – цветы по углам, укроп и лук – на окне, вместо двора – балкон. У Натальи вместо привычной трудоемкой работы по хозяйству – вечное наведение порядка в маленькой однокомнатной квартире, суета на кухне. Но и это ей мало помогало, горевала она.
Антон поначалу потерялся – куда применить руки? Даже винцо начал пить, но быстро с этим делом завязал – устроился на работу слесарем в ЖЭК.
Появились новые знакомые, соседи. И, хоть в душе и осталась боль, эта версия – перебрались в город, оттого, что огород не по возрасту – пришлась кстати.
А как всё было? Ох, и вспоминать не хотелось. У обоих сердце кровью обливалось, когда продавали дом. Попробуй-ка?
Дом родительский Натальин, строен-перестроен ими. Молодость там прошла, два сына там выросли – Саша и Витя, внучки бегали маленькими. Сейчас уж и они взрослые. А хозяйство какое! Ох!
Нет, уж лучше считать, что захотелось в город …
А на самом деле спасали непутевого Витьку. Саша у них благополучный, семья, дочки. А Витька…
Вот и случилось. Приехал однажды и в ноги к матери – деньги нужны. Да какие! Таких у них с роду не было. Набрал микрокредитов, и теперь …коллекторы, считай, бандиты, долги – вот-вот посадят за неуплату. И главное – растут долги, как опара, что Наталья ставит. А он – чуть ли не в петлю.
И все он сам уж решил: и квартиру эту нашел, и с переездом обещал помочь, и с документами…
Ясно, позвонили Саше. Как не посоветоваться? Но он уж давно обижен был на брата за жизнь непутевую – не поддержал. Велел гнать Витьку в три шеи. Мало того, сказал, что обидится очень, если дом продадут.
Они тогда ночи не спали, всё думали – как быть? Кого из детей послушать? Наталья все слезы выплакала. А однажды утром встала вся опухшая и сказала:
– Какая жизнь, если сына не спасем?
На том и порешили: Витьке – деньги, оставшиеся от продажи дома сейчас, как он и хотел, а Саше тогда – завещание на эту купленную маленькую квартиру.
Витя тогда с долгами рассчитался и уехал на север работать. Звонил родителям часто. Семьи у него не сложилось, развелся. Рос сын, но общались дед с бабушкой с ним мало – поздравляли с Днем рождения, да и все. Другой уж папа у него.
А с Сашей с тех пор совсем отношения разладились. Он обиделся, родителей не понял. Наталья уж и так, и сяк к нему, а он – ни в какую. Ни разу не приехал, не навестил, не посмотрел, как устроились, хоть жил недалеко. Одна внучка заезжала разок, а больше никого и не было. Разъехались уже замужние внучки, звонить забывали. Только Наталья им и звонила, стараясь не надоедать.
Из села по старинке почтовыми письмами присылала им новости тетка Шура. Она сообщала, что в колодцах прибыло воды, что Кузнецовы опять вернулись в село, что у Михайловых сдохли поросята. А в конце младший внучок Данилка рисовал им рисунки цветными карандашами.
С Шурой Антон и после смерти жены переписывался. Звонки звонками, а в письмах – другое. Жила в них какая-то теплота и наполненность.
На похороны Наташи Сашины дочки съехались. И он сам. Хмурый и серьезный. Тогда многое на себя взял, мать похоронил.
Только Витьку ждать отказался. Тому добираться дня три-четыре, но Саша дал отмашку – не будем ждать, накладно. Да и с братом они не общались. Считал, что брат виноват в скоропостижной смерти матери – в селе б, в своем старом доме, еще б пожила.
А после похорон Натальи Антон Иванович вообще связь с сыновьями и внуками подрастерял. Не такой он был снисходительный и мягкий, как покойная жена.
Случай был неприятный. Однажды встретил он Сашку. Отправили его вместе с их начальником жека в городскую Администрацию за какими-то бумагами. Прямо с работы – в спецовке старой, в сапогах. Махнул начальник рукой – поехали.
Там, на ступенях, и встретились с сыном. Грузный, усталый, в черном пиджаке и при галстуке шел Сашка по ступеням вниз вместе с мужичком помоложе, но тоже очень представительным, с чемоданчиком в руках.
Они почти наткнулись друг на друга, остановились. Сашка даже ступил на ступень вверх.
– Ты? Ааа…, – он хотел продолжить, но покосился на своего спутника и произнес, – А ты тут чего?
– Сашка! – Антон Иванович и забыл обиды, рад был встрече, – Вот те на! А ты здесь что ли? – кивнул на Администрацию.
– Здесь? А вам тут что?
– Да-а, вон с Палычем по делам мы. Хоть бы зашел к отцу-то.
Палыч стоял чуть стороне, разговор этот вполне слышал.
– Зайду как-нибудь, – он взял отца за рукав, отвел чуть дальше, чтоб никто не слышал, – Бать, тебе денег надо?
Антон Иванович нахмурился.
– Да я сам могу тебе помочь деньгами, коль надо. Не нужны мне деньги.
– Значит, обижаешься?
– На обиженных воду возят, а я просто жду. Пирогов, как мать, не сварганю, конечно, но уж чаем напою.
– Некогда, бать. Дела. А телефон у тебя не сменился? Я, вроде, звонил, – говорил, озираясь.
Антон Иваныч понимал – отговорка. Не звонил он.
– Не сменился, – буркнул, муть подкатила к горлу у Антона Ивановича.
– Мне идти надо, бать. Давай, бывай. Звони, если надо че.
Антон Иваныч кивнул, говорить уж не мог. Кивнул и направился по ступеням к начальнику.
Услышал, как солидный спутник сына спрашивал Сашу:
– Кто это?
– Старый знакомый, – ответил сын.
Антон Иваныч поднялся по ступеням на площадку.
– Иваныч, а этот, – кивнул Палыч на Сашку, – Тебе родня что ли? Он ведь помочь нам может, он же зам. Как там ему фамилия-то?
– Не-е, не родня. Просто из нашего села, – буркнул Антон Иванович и зашагал вперед.
***
Ох, май нынче выдался холодным. Маета…
Антон Иванович давно уж уволился, еще при живой жене.
Сейчас он пришел в кулинарию.
– Три – с яйцом и луком и три – сладких, – услышал он свою версию покупки, стоя в небольшой очереди.
Он так брал всегда. С луком и яйцом – съедал в первые пару дней, а позже принимался за сладкие.
Женщину, которая брала их, он знал. Встречал ее тут, на улице, и в этой кулинарии тоже встречал. Полная, не слишком опрятная, с припухшим и каким-то мятым лицом.
Сейчас она была в сером вязаном берете, светло-зеленом пуховике ниже колена, серые не то спортивные штаны, не то рейтузы болтались на полных ногах, стоптанная невнятная обувка. Ходила она чуть вперевалку.
Антон Иванович купил необходимое и направился домой. Шел он мимо двухэтажных старых домов со въездами во дворы. Не спешил. Куда спешить?
И тут опять увидел ее. Она сидела на скамье во въезде в старый двухэтажный дом. Сидела задумчивая, ела пирог.
Погода хмурилась, не подходила для прогулок, поднимался ветер. А она сидела и ела пирог, считай, на сквозняке.
Он уж почти прошел поворот, но ноги сами вдруг встали – он вернулся и направился к ней. Подошел, сел рядом. Совсем недалеко от них стояли молодые женщины. Рядом тут была какая-то спортивная школа, видимо, встречали детей.
Антон Иванович подумал, что женщина эта, наверняка, тоже встречает внуков. Он ждал. Но вот уж пробежали дети, женщины постепенно растворились, хлопнули дверцами и уехали машины, а женщина и Антон Иваныч так и сидели.
– Я тоже беру пироги эти. Вкусные, – наконец, сказал он, – Не такие, конечно, какие жена пекла, но тоже ничего.
И женщина вздохнула, стряхнула крошки с груди и спокойно отозвалась.
– Я тоже когда-то пекла. Такого теста ни у кого не получалось. Мать моя хорошо пекла, ну и меня научила.
Антон Иванович заметил, что глаза у нее красные. Видимо, ела пирог и плакала.
– А я еще теста взял. Знаете, – оживился он, – Водичкой растворю – такие блины выходят …ууу…
– Это как это? Густое тесто – водой? Да ну! – шмыгнула она носом.
– Да, помешаю, подавлю – вот оно и блинное.
Женщина повернулась к нему, покачала головой.
– Так ить тесто портить! На блины-то ведь не трудно самому растворить.
– Пробовал. Рассыпаются они у меня. А если яиц поболе – не вкусные, жесткие. А тут… как у жены.
– А вы на соде или дрожжах заводите?
– На соде.
– Так ить она у Вас на дрожжах, наверное, творила, вот и… , – она повернулась к нему, забыла о своих слезах, – А на кефире или молоке?
– На молоке.
– А на кефире они другие. Я и так, и так пекла. Муж, Царствие небесное, очень на кефире любил, – она помолчала, – А мне вот врачи говорят – нельзя мучное-то и жареное. А как?
– И мне нельзя. Атеросклероз замучил. Я на четвертом этаже живу, вот отдыхаю на каждой площадке. А у Вас ноги отекают, да?
Она спрятала вытянутые ноги под скамью.
– Да они у меня от природы такие. Ну, может немного.
Он пожалел, что спросил. Женщина замкнулась, опять загрустила.
Безмолвно расстались. Она чуть вперевалку пошла дальше по тротуару, а Антон Иванович перешел дорогу на другую сторону.
Тяжко и сыро вздохнула туча, небо будто б раскололось надвое, и асфальт подставил себя под дождь. Он пошел сразу, не дразня редкими одинокими каплями.
Антон Иванович скользнул под крыльцо магазина, решил переждать. Посмотрел на ту сторону улицы. Женщина не пряталась от дождя, так и шла по тротуару. Берет ее мок, а она не слишком спешила.
Что-то грустное и удручающее было в ней. Как будто тоска шла рядом.
Дождь лил долго и щедро, Антон Иваныч кое-как, все ж таки намокнув, доковылял до дома, поднялся на четвертый этаж.
Отчего-то вспоминался ему этот разговор – и мысленно, растворяя тесто водой, теперь он разговаривал и спорил не с женой, а с этой незнакомой женщиной.
Да, она грубоватая, не слишком симпатичная, уже седая, но в ее глазах как будто осталась красота прошлого. Как заговорила о выпечке, ожила. Наверное, когда-то была хорошей хозяйкой большого дома.
Антон Иванович вышел на балкон, курил. Дождь кончился также резко, как и начался. Он смотрел на скамейки, двор, гаражи, потресканные столбы со ржавыми фонарями и всё думал об этой женщине.
Было ясно – она несчастлива. А что ж там у нее – Бог весть…
Антон Иванович не выходил из дома обычно дня по три, но сейчас изменил своим правилам – несмотря на погоду, пошел пройтись уже на день следующий.
Ох, май нынче выдался холодным. Маета …
***
Кто-то сказал » И встретишь ты, когда не ждешь, и обретешь не там, где ищешь… »
Вот так и Антон Иванович. Неделю гулял по холоду он без толку. Наконец, махнул рукой, просидел дома несколько дней. А потом встретил ее случайно. И сразу поссорились.
Уж больно плохо она двигалась, ноги ее явно отекли еще больше.
– Вам бы полечиться надо. Вон ноги-то, – догнал он ее.
– А Ваше-то какое дело! — нахмурилась она, – Идите, куда шли.
Он обогнал ее, обиженный такими словами, услышал, как бурчит в спину:
– Учит он, а сам тесто водой портит…
Обернулся.
– Тесто – это мое дело. Хочу – порчу, хочу – нет. Вам-то что?
– Иди-иди! – махнула она рукой, – А ноги мои – мое дело. Суют тебя?
Еще и на » ты»! Он уж не мог такого терпеть, остановился, дождался ее.
– Вот Вам чисто по-человечески хотел совет дать, а Вы хамите.
– Да отстаньте со своими советами, и так сил нет.
Сегодня на ее плечах лежал разноцветный платок, а седые кудри выбились из-под серого вязаного берета. Слезящимися глазами она смотрела на него. И он понял, что совсем она не здорова, еле идет, и не до разговоров ей.
Он пошел рядом.
– Пирогов-то купили? – начал примирительно.
Она молчала, переваливалась дальше, насупленная.
– Вы уж простите. Просто вот захотелось поговорить …
Она продолжала молчать, ничего не отвечала.
– Вы ж тогда под дождь попали, а я тут приходил, не видел Вас, думал – заболели, – говорил он потихоньку.
Она посмотрела на него, кивнула на ту самую скамью, где сидели они в прошлый раз. Приземлились.
И он начал рассказывать, как мучилась отеками жена, как лечилась, что пила. Женщина слушала с интересом.
– Лежать, ноги вверх… А где? Если негде? – ответила ему.
– Да, хоть где. На кровать легли, да и на стену ноги подняли.
– Я бескроватная пока, – вдруг сказала женщина.
– Это как? А… Так ить и диван подойдет. Еще лучше.
– Ясно, – закругляла разговор она, – Лекарство куплю это, попробую. А полежать… Может и полежу. Так по деревне своей скучаю. Ох!
– По деревне? А откуда Вы?
И начались наперебой воспоминания: о прошлом, о деревенских порядках, о хозяйстве … О разном, а в целом – об одном: о том, как хорошо было там – в зеленых лугах молодости. Она слушала и улыбалась ему синими тонкими губами, как-то виновато улыбалась и медленно кивала головой.
– Сыну деньги нужны были, вот и продали дом, – вздохнул Антон Иванович.
Вот никому не говорил, а ей вдруг сказал.
– Вот и я. Топило нас, переселяли. Ну, я внуку и отдала часть нового жилья. А теперь…
Она вздохнула.
– Так с внуком живёте?
Махнула рукой, отвернулась, нарушилось в глазах состояние счастья от хороших воспоминаний.
– А если я Вас на чай позову, откажетесь?
Отказалась. Только расстроилась. Мол, зачем все испортил – хорошо же сидели.
– Вы мой номер запишите, а то забудете лекарство-то,
– Давайте…
Вечером он уже набрал ее номер, вспомнил еще отвар жены. Но трубку она не взяла.
На следующий день объяснила: спали в доме, вот и не взяла.
***
Ох, май нынче выдался холодным. Маета…
Они встречались возле кулинарии через день и шли на эту скамейку. Холодно, долго не посидишь. Да и скамья бывала сырой. Но и за это время успевали многое.
Спорили, ругались, мирились. Не сразу, но поведала она ему, что живет то тут, то там. Расселили их деревню в четырехэтажный новый дом, там, в этом доме, и обитает. Только вот… увы, не в своей квартире.
Внук их квартиру в этом доме для расселенных продал сразу, купил другую, а потом развелся с женой и уехал, оставив бабку с бывшей женой. Жена его, оказавшись с нею и ребенком в маленькой квартире, начала настаивать на продаже. Ссорились, жить там стало невозможно, вот и жила она: то тут, пока не гонют, то там…
Не все семьи заехали в этот дом, была там пустующая квартира со штукатуренными стенами. Хозяева жить там ей разрешали, но без коммуникаций это было практически невозможно: ни воды, ни газа. Сейчас по большей части ютилась в семье сильно пьющей, но легко принявшей ее – односельчанку. Спала на раскладушке, на день которую складывали.
Звали женщину Евгенией.
А Антон Иванович уже отписал Шуре, что появилась у него хорошая знакомая. Размышлял о совместной с ней жизни.
«Ты осторожней там, Антон Иваныч, а то ведь в городе мошенниц много. Попадешь на такую, так и без штанов оставит. А так-то женщина мужчине нужна. Разве я против. Да и Наталья, думаю, там за тебя волнуется. Может и она б не против была» , – отвечала ему Шура.
И вот настал день икс, когда Антон Иванович уговорил Евгению пойти к нему в гости. Просто день выдался – ледяной. Давно таких майских дней не было.
– Пошли, Жень, ведь настудимся оба, – почти умолял он.
– Ох, высота! – вздыхала она, когда отдыхали оба на площадках.
Она осматривалась в квартире немного боязливо и застенчиво.
«Это ж надо – к мужику в дом приперлась! Но уж привыкла к нему, вроде, чего бояться-то?»
Дома у него – мужской аскетичный порядок. Хозяйской женской руки не хватает, но в целом – молодец. Она смотрела на фотографии на стенах. Господи, каким же был красавцем. И жена… Молодость всегда красива. Ведь и ее сейчас не узнаешь. Была и она первой красавицей в их деревне… И также висели когда-то и в ее доме фотографии с мужем на стене.
И где они теперь? Трудно сказать… Дома-то у нее нет, так какие уж фото?
Он копошился на кухне, чувствовалось, что переживает, хочет угодить, задает вопросы: с сахаром, без….
Она вошла на кухню, села на табурет.
– Ой, а у меня сахарница была такая же. А давай я блинов тебе напеку.
– Так ить тортик купил. Куда блинов-то? – сомневался он.
– Антон Иваныч, ну, какой тортик? Ни тебе нельзя, ни мне…
– А я маленький взял.
– Ну-у, разве что маленький…
И чайник свистел, как когда-то в деревне. И отрывной календарь – на стене – даже рукой погладила, до чего родное. Пили чай, слушали радио. А потом вышли ненадолго на балкон. Стужа, как зима вернулась.
– Ох, сколько ящиков-то! А чего не посадишь зелень?
– Да что ты. Это Наталья увлекалась, а я… Я разе посажу? Нет, лук сажаю зимой на подоконнике. Ну так, для баловства…
И окна пыльные, и тюль желтая… Замечала, но молчала Евгения.
Почему-то в доме Антон Иваныча не хотелось совсем его упрекать, хоть поворчать она могла. Неловко было ей сейчас, как будто и характер становился мягче. Неловко и завидно.
Вот уж не думала, что под старость лет так повернет ее судьба. Она еще надеялась на то, что совесть у внука проснется, что не оставит он ее без угла. Надо было, чтоб свою долю отдал он ей. Но внук тянул время, вопрос с ее жильем не решался.
– Отдохни, Жень, – показал Антон Иваныч на диван.
И она с благодарностью присела, подогнула больные ноги в теплых носках. И он к ней – с пледом.
– Ложися.
– Да ты что! Посижу, – махнула.
– Ложись, говорю! Ругаться что ли будем?
Ругаться она не хотела, легла, положила голову на подушку. А он вдруг подушку поддернул, взял ее за ногу и поднял ее на спинку дивана, а потом и вторую. Она только ойкнуть успела.
– Вот, – крякнул довольный, – Так тебе лежать надо. Я тоже порой так лежу.
– Анто-ош, – жалостливо пропела она, впервые назвав его так.
Но ноги благодатно отходили, и отпускать их не хотелось.
– Лежишь так, пока не велю отпустить! Поняла? – велел строго.
Она рада была подчиняться. Как ушел он на кухню, стряхнула слезы с глаз. Давно уж о ней никто не заботился, отвыкла совсем.
Лежала так, смотрела в рельефный пожелтевший потолок. Покрасить бы его эмульсионочкой, люстру б помыть… Соскучилась она по своему личному хозяйству. Вот, не здоровится, а руки все равно дела просят. А еще бессознательно хотелось сделать для Антон Иваныча что-то доброе. Хороший ведь мужичок, хоть и долго они общий язык искали.
В квартире стало тихо. Лежала она на спине, и отчего-то по виску текла и текла слеза.
Времени прошло довольно много. Она, наконец, спустила ноги, огляделась. Он сидел на кровати: ноги спущены на пол, а сам прикорнул на высокие подушки. Он спал.
Она потихоньку встала, решила снять с него тапки, да поднять его ноги на постель, но он проснулся, очнулся.
– Чего? А? Уходишь? – спросил испуганно и растерянно.
– Так надо идти. Уж время.
– А блины? Ты ж обещала…
– Так торт есть. Сам же говорил.
– Так маленький. А на утро?
– Чего? – запуталась она.
– Блины…
– Я научу…
– И зелень надо б посадить. А я не знаю как, – разводил он руками, как маленький.
– Так давай приду. Надо земли…
– Четвертый этаж. Чего туда-сюда ходить-то? И ноги твои. Их лечить надо, а я умею, – он вскочил на ноги, забегал по комнате, суетливо складывал плед, поправлял стулья.
– Это у меня так плохо тут, а при Наталье хорошо было, – оправдывался он,– Запустил я хозяйство, понимаешь, я не умею, да и не хотелось. А у нее цветы кругом росли. Вот тут полки стояли… А теперь… Но ведь все вернуть можно. Да?
– Антош, ты чего? Чего ты? Успокойся…
– Конечно, понимаю я. Высоко. Но мы ведь лечиться будем. А ступени – это ведь, как тренировка, понимаешь? Ходить тоже надо…
– Антош, да не волнуйся так. Господи! Ты хочешь, чтоб я с тобой жила что ли?
– Хочу, – кивнул и, наконец, замолчал.
– Так как? Подумай-ка… Стесним ведь друг друга. Я тебя стесняюся, ты – меня. Ну-ка, чужие люди, да вместе… Как?
– А мы для начала ширмочку купим. Я у соседа такую видел, – он опять вскочил начал объяснять, как поставят ее, чтоб обоим удобно было.
И Евгения понимала – он не сейчас это придумал, давно уж видно решил для себя, что будет звать ее. Вот уж и о машине, чтоб вещи ее перевезти размышляет, и о жизни их совместной дальнейшей.
– Остановись, Антош. Ну-ка, напридумывал себе. Не могу я так. Поживу с тобой, привыкну, а потом опять… Нет, мне о своем жилье думать надо. Разве можно? В нашем-то возрасте?
Он остановился посреди комнаты – руки, как плети… Огляделся как-то потерянно, подошел, сел с ней рядом.
– Значит, нет, да?
– Нет. Ну, сам подумай. Люди что скажут, да и не привыкнем мы … Вон сколько ругались с тобой.
– Так ить и с Натальей мы ругались. Кто не ругается-то?
– Вы с ней – с молодых, – махнула она на фотографии, – Вы уж, считай, родные. А мы … Нет, Антош. Себя только насмешим. Да и…
– А у нас два пути и есть: помирать тихо или себя смешить. Так какой лучше?
Она посмотрела на него. Совсем расстроился, плечи опустил, по щекам – глубокие борозды. Жаль его, но не дело предлагает.
– Пойду я…, – поднялась она.
И тут вдруг громко застучало по подоконнику. Оба посмотрели за окно: дождь с градом барабанил в стекло.
– Ох! Вот те и на… Зонтик одолжишь? – попросила она
– Пережди. Такой град и зонтик-то пробьет.
– Ну, тогда блины? Только чуть-чуть. Нельзя ведь тебе с ногами-то.
– Блины, – кивнул Антон Иванович.
Они канителились с блинами, дождь утихал. Антон Иванович удивлялся, как блины похожи на вкус на блины Натальи. Возвращался в дом родной запах.
А Евгения поглядывала в окно, и ее уверенность, что оставаться здесь совсем нельзя отчего-то таяла, как эти майские градины на подоконнике.
– Не запомнил я все равно, Жень, – Антон Иванович перевернул блин на сковороде, он так расстроен был ее отказом, что и простой рецепт запомнить сейчас не мог.
Она села на стул, помяла в руках кухонное полотенце.
– И хорошо. Заканчивать надо с блинами. Нельзя тебе жареное. Да и мне, – она замялась, протянула полотенце, – Давно стирал-то?
– Не помню, – отмахнулся огорченный.
– Надо простирнуть. Вот завтра стирку и организуем. И у меня там … есть чего, – отвернулась, смотрела в окно, боялась на него взглянуть.
А он притих, страшась спугнуть услышанное.
– Останешься, Жень? – спросил тихо.
Ожившие глаза его блеснули, плечи выпрямились, и небольшая борода, хотя почти полностью седая, потянулась вверх.
– Ну, давай попробуем. Чего уж… – слезящимися голубыми глазами она смотрела в окно, стеснялась своей давно забытой девичьей стеснительностью. А потом почуяла неладное, – Ох, Антоша! Блин-то у тебя горит!
И на следующий день перевезли ее вещи. Дел и планов теперь было невпроворот.
К обеду вместе варили картошку, говорили про диету и мечтали о цветах на балконе. Спорили – какие лучше. Она ворчала, что много курит, а он вертел окурок указательным пальцем, щурился, виновато улыбался и вспоминал жену. Точь в точь. А еще она вчера назвала его, как называла Наталья – Антошей.
Потом они лежали, задрав ноги. Она – на диване, он – на кровати. Уснули оба от переполняющей усталости и эмоций.
А вечером купались по очереди, и Женя бросила полотенце на дверь – на балконе сыро. И от этого чужого полотенца было уютно – Антон Иванович был не один.
Они пили отвар мочегонный и смотрели в окно.
Измученная дождями весна ложилась на звёздные подушки и укрывалась темнотой.
Ох, май нынче выдался холодным. Красота …
