Вероника сидела, прижимая к плечу телефон, а в коляске орал Гриша. Не просто хныкал, а заходился в истошном визге. Она машинально качала коляску и пыталась расслышать, что там бормочет участковый педиатр.
Сын не спал вторые сутки, лезли сразу четыре зуба, и все советы про «холодный прорезыватель» и «гель с лидокаином» разбивались о реальность, в которой Гриша плевался гелем, выгибался дугой и орал еще громче.
Муж просунул голову в дверь и процедил сквозь зубы, что если она сейчас же не заткнет ребенка, он лично выкинет коляску на лестничную клетку, потому что он, видите ли, не для того в ипотеку влез, чтобы слушать эти концерты, приходя после четырнадцатичасовой смены в таксопарке.
— Слышь, Вероник, — сказал Паша без капли сочувствия, — ты можешь хоть раз сделать так, чтобы я выспался? Я завтра за руль сажусь, у меня вызов по области. А если я усну? Или тебе главное, чтобы твой цветочек аленький был в комбезе за восемь тысяч, а на остальное наплевать?
Она стиснула трубку и тихо, почти шепотом, ответила педиатру: «Извините, я перезвоню». Потому что если бы она сейчас начала отвечать Паше, то их диалог перерос бы в перепалку с хлопаньем дверей и обязательным напоминанием о том, кто здесь владелец жилплощади.
А владелец был муж, тут не поспоришь. Квартиру на Сортировке он купил за два месяца до свадьбы. У Вероники на тот момент не было официальной работы, она как раз ушла из рекламного агентства, где проработала пять лет копирайтером. Ушла, потому что генеральный внезапно решил, что на фрилансе выгоднее, и свернул весь отдел.
Она тогда не сильно расстроилась: подумала, что возьмет паузу, отдохнет, займется подготовкой к свадьбе, а там, глядишь, и найдет что-то получше.
Но свадьба прошла, медовый месяц на съемной даче под Зеленогорском тоже прошел, а работа не находилась. Вернее, находилась, но какая-то несерьезная: то подработка на пару недель — писать тексты для интернет-магазина чугунных сковородок, то вести соцсети салона по наращиванию ресниц. Паша тогда еще шутил: «Ну вот, жена-домохозяйка, осталось только научиться борщи варить и пироги печь». Она смеялась в ответ, потому что отношения были другими. Он тогда не тыкал ей в лицо метрами, а она не чувствовала себя квартиранткой, которой в любой момент могут указать на дверь.
А теперь указывал. Сначала как-то вскользь, в шутку, а после рождения Гриши все чаще и злее. Особенно когда Вероника тратила деньги на то, что он считал излишествами. Комбинезон на зиму за восемь тысяч — это излишество, потому что ребенок за сезон из него вырастет, купила бы в секонд-хенде за пятьсот рублей, ему без разницы. Смесь гипоаллергенная, потому что от обычной Гришу обсыпало красными пятнами и он не спал, расчесывая щеки до крови, — тоже излишество. Мы все выросли на разведенном коровьем молоке, и ничего, — говорил Паша, и в этот момент Веронике хотелось запустить в него бутылочкой со смесью, которая стоила полторы тысячи и которую он называл «золотым порошком для принца».
Но она молчала, потому что силы кончились еще в роддоме, куда он не приехал ее встречать, сославшись на то, что у него горит заказ до Тихвина, а медсестры помогут ей донести сумки до такси.
В роддоме, кстати, она впервые позвонила матери и попросила о помощи. Хотелось просто чтобы кто-то приехал и побыл с ней хотя бы неделю, пока она научится обращаться с ребенком, пока заживут швы. Мать тогда ответила, что не может. У них с Олегом Петровичем, Вероникиным отчимом, запланирован ремонт. Они уже внесли предоплату за натяжные потолки, и бригада расписана на две недели вперед, а если отменить потеряют задаток.
«Ты взрослая женщина, Ника, тридцать два года. Ты рожала для себя, вот и разбирайся сама, я в свое время как-то справлялась, и никто мне не помогал, ни бабушек, ни нянек», — сказала мать бодрым голосом, и в трубке было слышно, как на заднем плане Олег Петрович громыхал кастрюлями, потому что готовил свой фирменный плов, который он всегда готовил по субботам с тех пор, как вышел на пенсию.
Вероника тогда положила трубку и долго смотрела на спящего Гришу, такого крошечного в больничном кювете, с пипочкой носа, усыпанной белыми точками, милиями, которые проходят к третьему месяцу.
А теперь, слушая, как Паша на кухне хлопает дверцей холодильника и что-то бормочет про никчемную бабу, которая даже яичницу нормально пожарить не может, она думала о том, сколько еще она выдержит. И главное — куда ей идти, если она все-таки не выдержит?
Подруги — одна в декрете с двойней, живет с мужем и свекровью, вторая уехала в Казань, работает удаленно и появляется в Питере раз в полгода. Отец — отдельная история, он ушел, когда Веронике было одиннадцать, и с тех пор объявлялся дважды: первый раз, когда ей стукнуло восемнадцать и можно было не платить алименты, и второй пять лет назад, когда нашел ее в соцсетях и написал, что хочет познакомиться с внуками, если таковые имеются, потому что у него четвертая жена беременна, и он осознал ценность родственных связей. Она тогда не ответила, заблокировала его и забыла. А теперь вспомнила и подумала, что все мужчины в ее жизни, начиная с отца и заканчивая мужем, ведут себя как эгоистичные козлы, и это, наверное, какая-то кармическая закономерность.
На следующий день после ночного скандала Вероника собрала Гришу и поехала в центр, к матери. Не предупредила, не позвонила. Собрала сумку с подгузниками и бутылочками, упаковала ребенка в тот самый комбинезон за восемь тысяч, который Паша обещал разрезать ножницами, и вызвала такси до Московского района. Мать жила в трешке на Благодатной, в сталинском доме с лепниной и видом на парк. И эта квартира была отдельной главой их семейной саги. Историей, которую Вероника прокручивала в голове, пока таксист матерился на пробки, а Гриша, утомленный дорогой, мирно спал.
История была такая. Когда-то они жили в городе Муром, откуда родом бабушка Вероники по материнской линии, и у них была двушка в брежневке на окраине, доставшаяся матери после развода с отцом, и еще однушка в старом фонде, которую бабушка получила как ветеран труда еще в восьмидесятых. Вероника выросла, окончила школу, поступила в Питерский политех на рекламу и связи с общественностью, уехала в Петербург и снимала комнату на Комендантском, подрабатывая то официанткой, то администратором в кальянной, то копирайтером на бирже. Потом вышла замуж за Пашу, который тогда еще работал менеджером по продажам в автосалоне и казался надежным, веселым, щедрым. Он водил ее в кино и в кафе на Невском, дарил цветы без повода и говорил, что она самая красивая девушка из всех, кого он встречал. В тот же период бабушка умерла и оставила завещание, по которому однушка в Муроме отходила в равных долях Веронике и ее матери. По пятьдесят процентов. Честно, поровну, как бабушка и хотела, чтобы «у девки был свой угол, что бы там ни случилось в жизни».
Но мать — энергичная, деятельная женщина по имени Лариса, которая к тому моменту уже пять лет была замужем за Олегом Петровичем, сразу смекнула, что никакой «свой угол» Веронике в Муроме не нужен, потому что Вероника живет в Петербурге, замужем, и вообще у нее теперь муж, который обязан обеспечивать. А вот у Ларисы была мечта — переехать из Мурома в Питер и жить в центре, в просторной квартире, чтобы не стыдно было пригласить гостей, чтобы до театров и музеев рукой подать, чтобы парк рядом и фитнес-клуб с бассейном. И она предложила Веронике план: продать обе муромские квартиры, добавить накопления и купить трешку в Питере.
Лариса попросила Веронику подписать доверенность на распоряжение ее долей, уверяя, что все будет честно, что доля Вероники никуда не денется, что позже они что-нибудь придумают. Или деньгами компенсируют, или выделят долю в новой квартире.
Вероника тогда подписала, даже не вчитываясь. Она была молода, любила мать, доверяла ей безоговорочно. Ей казалось диким подозревать самого близкого человека в каких-то корыстных мотивах. К тому же Лариса говорила так уверенно, так красиво расписывала будущее — как они будут вместе ходить в филармонию, как Олег Петрович будет возить внуков на своей новой машине в парк аттракционов, как они будут сидеть на просторной кухне-гостиной и пить чай с мятой и разговаривать до полуночи.
«Доченька, ты только представь, у нас будет настоящий дом, родовое гнездо, а не эти клетушки в Муроме, где даже лифта нет», — щебетала Лариса по телефону.
Квартиру на Благодатной купили за месяц. Оформили на Ларису. Ремонт делали девять месяцев, Олег Петрович лично контролировал бригаду, сам ездил за плиткой в «Леруа» и ругался с прорабами, когда те криво выводили углы. Планировку Лариса придумала сама: две изолированные спальни, одна для нее, вторая для Олега Петровича, потому что он храпел и они не спали вместе, и огромная кухня-гостиная, совмещенная с третьей комнатой путем сноса стены. «Для гостей, для праздников, для внуков», — объясняла Лариса Веронике, которая тогда еще была беременна на седьмом месяце и приехала посмотреть на результат. Никакой отдельной комнаты для Вероники с ребенком не планировалось даже в проекте. И это было первым звоночком, который Вероника тогда благополучно проигнорировала, потому что ей казалось неудобным спрашивать у матери, почему в «родовом гнезде» нет места для дочери и внука.
Вторым звоночком стала фраза, брошенная Олегом Петровичем на новоселье, когда гости разошлись, и они втроем сидели на новеньком диване из экокожи, пили шампанское и обсуждали, куда поставить фикус. Олег Петрович, подвыпивший и расслабленный, сказал, обращаясь к Ларисе: «Ну что, Лара, теперь у нас свое жилье, без дурацких долей и совладельцев».
Лариса тогда зашикала на него и перевела разговор на другую тему. А Вероника сделала вид, что не расслышала, но внутри у нее что-то оборвалось, как будто нитка, на которой держалась вся конструкция их доверительных отношений, треснула и пошла бахромой.
Позже, уже будучи беременной и сидя в очереди в женской консультации, она проверила выписку из Росреестра по адресу Благодатной и увидела, что собственник Лариса Викторовна, и только она. Никаких долей, никаких обременений, чистая собственность. Она тогда попыталась заговорить с матерью об этом, но Лариса отмахнулась: «Ой, доча, какая тебе разница, на кого оформлено? Ты же знаешь, что это наша общая квартира, просто так удобнее для налогов. И вообще, у тебя теперь муж, своя семья, свой бюджет, зачем тебе эти доли?»
И Вероника снова проглотила. К тому моменту ее жизнь превратилась в сплошное глотание обид. Муж гнобил, работы не было, беременность протекала тяжело, с токсикозом и давлением. И мысль о том, чтобы судиться с собственной матерью из-за бабушкиной квартиры, казалась ей невозможной, постыдной, переступающей какие-то базовые законы родства. Она уговаривала себя, что мама права: у нее есть муж, который обязан обеспечивать, и незачем цепляться за какие-то мифические доли в квартире, где она все равно не живет. Но теперь, когда Паша каждый день повторял, что она здесь никто, что она приживалка и нахлебница, что он ее содержит, а она даже спасибо не говорит, — теперь эти доли вдруг перестали быть мифическими. Теперь они стали единственной соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть.
Такси остановилось у дома на Благодатной. Вероника расплатилась, достала автолюльку со спящим Гришей и, сгибаясь под тяжестью, поднялась на третий этаж. Дверь открыла мать, в шелковом халате и с идеально уложенными волосами. Она только что вернулась из парикмахерской, где делала мелирование и стрижку. Увидев дочь с ребенком и сумкой, она всплеснула руками, но не радостно, а скорее удивленно-испуганно, как всплескивают, увидев курьера, который привез не тот заказ.
— Ой, Ника, а ты чего без звонка? — спросила Лариса, отступая в прихожую, но не приглашая войти. — Мы тебя не ждали сегодня. У Олега Петровича радикулит, он лежит с компрессом, ему покой нужен. Ты бы предупредила хотя бы.
— Мам, мне поговорить надо, — Вероника шагнула через порог, не дожидаясь приглашения, и поставила автолюльку на пол прямо в коридоре. Гриша заворочался, но не проснулся. — Паша меня выгоняет. В буквальном смысле. Говорит, чтобы я убиралась из его квартиры вместе с Гришей.
Лариса поджала губы. Привычный жест, означавший, что она не одобряет ни Пашу, ни Вероникину манеру жаловаться, ни сам факт того, что ее драгоценный покой нарушен чужими семейными дрязгами.
— Ну что значит выгоняет? — спросила она тоном классной руководительницы, разбирающей потасовку пятиклассников. — Вы же муж и жена, у вас ребенок. Куда он тебя выгонит? Он тебя на эмоциях пугает, а ты ведешься. Вы, молодежь, совсем не умеете отношения строить: чуть что сразу развод, сразу «он меня не понимает». Ты бы лучше суп ему сварила, в доме прибралась, глядишь, и отношение бы поменялось. Мужики, они простые: сытый, довольный и ласковый.
— Мама, ты меня слышишь? Он орет на меня каждый день. Он говорит, что я никчемная, что я его деньги трачу, что я плохая мать. Он ночью встает и выкручивает лампочку из люстры, потому что ему мешает свет, а я кормлю ребенка в темноте, наощупь! Он сказал, что выкинет мои вещи на лестницу. И это не на эмоциях, это он сказал спокойно, утром, за завтраком, с таким лицом, будто обсуждает прогноз погоды. Мне нужно куда-то уехать, хотя бы на пару недель, чтобы он остыл. Или чтобы я остыла. Мне нужно просто поспать, мам, я не сплю уже полгода нормально, у меня перед глазами круги плывут, я забываю, какой сегодня день недели. Можно я у вас поживу? Хотя бы месяц. У вас же три комнаты.
В прихожую, прихрамывая и держась за поясницу, вышел Олег Петрович — грузный мужчина с красным лицом и седыми усами, в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «СССР». Он оценил обстановку мутным взглядом и сразу все понял.
— Ларис, ты ей объясни, — буркнул он, обращаясь к жене, — нам класть негде. У нас гостевой нет, мы специально перепланировку делали под себя. Где она с дитем-то расположится? В гостиной? А я где телевизор буду смотреть? У меня режим, мне врач сказал никаких стрессов. А младенец орущий, это, извини, чистый стресс.
— Ты слышала Олега Петровича, — Лариса развела руками. — Мы бы рады, доча, но правда негде. У нас две спальни, мы с Олегом спим раздельно, ты же знаешь, у него храп, а у меня мигрени. В гостиной диван нераскладной, а вас двое плюс коляска, плюс вещи. Это нереально, Ника, пойми.
— Мам, — Вероника сделала шаг вперед, и ее голос зазвучал иначе. — Половина однушки в Муроме, это моя доля по завещанию. Ты попросила меня подписать доверенность, я подписала. Ты обещала, что все будет честно. Где честность?
Лариса изменилась в лице мгновенно. Сначала побледнела, потом пошла красными пятнами от шеи к щекам. Олег Петрович издал какой-то неопределенный звук — то ли кашель, то ли смешок — и удалился обратно в спальню, предусмотрительно оставив женщин разбираться самим.
— Вот, значит, как, — Лариса скрестила руки на груди. — Ты решила мне припомнить бабушкину квартиру. Я, значит, для нее всю жизнь, а ей главное свои проценты выцарапать. Ника, очнись! Бабушка умерла семь лет назад, и если бы не я, та однушка пошла бы с молотка за долги по коммуналке, потому что ты ей не занималась. Тебе вообще было плевать на Муром и на бабушку, ты приезжала раз в год и то ныла, что скучно. А я ухаживала за ней, я возила ей продукты. Ты хоть раз спросила, сколько это стоило? Тебе было удобно, что мать все решает, а теперь ты вдруг вспомнила, что у тебя есть доля?
— Я не просила тебя ухаживать за бабушкой в обмен на мою долю, — Вероника чувствовала, как внутри поднимается горячая волна. — Ты сама это делала, потому что ты ее дочь. А я внучка, и она оставила половину мне, потому что хотела, чтобы у меня было хоть что-то свое. Ты меня попросила помочь тебе купить квартиру, и я помогла. Я не просила деньги, не требовала расписку. Но теперь мне нужна помощь, мам. Ты не можешь просто сказать «негде». Ты не имеешь права.
— Ах, я не имею права! — Лариса почти выкрикнула это и Гриша завозился в автолюльке и зачмокал губами, не просыпаясь. — Знаешь что, доченька, ты взрослая женщина. У тебя муж, ребенок. Свои проблемы решай сама. Я в твои годы одна тебя растила, без поддержки, работала на двух ставках и не ныла. А ты пришла ко мне и требуешь, чтобы я перекроила свою жизнь, потому что твой муж оказался козлом? А я тебе говорила, что Паша человек ненадежный. Ты меня слушала? Нет. Ты говорила: «Мама, я люблю его, ты ничего не понимаешь». Вот теперь люби дальше.
— Ты мне не говорила про Пашу, — Вероника покачала головой. — Ты говорила, что он хороший парень, что он мне подходит. Ты его нахваливала на свадьбе, тост говорила про то, что я наконец-то нашла свое счастье. А теперь ты переписываешь историю, потому что тебе так удобно.
— Я не переписываю, я просто устала быть крайней, — Лариса махнула рукой и пошла на кухню, давая понять, что разговор окончен.
Но Вероника не уходила. Она стояла в коридоре, смотрела на новенький паркет, на обои с геометрическим рисунком, на фотографию мамы и Олега Петровича на фоне Эйфелевой башни и думала о том, как легко мать вычеркнула ее из своей новой, идеально спланированной жизни. Дочь с младенцем, это неудобно, шумно и нарушает режим Олега Петровича. Дочь с младенцем — это напоминание о том, что квартира куплена на деньги, которые ей не принадлежали до конца. Дочь с младенцем — это улика, которую лучше держать подальше, на Сортировке, с мужем-абьюзером, и делать вид, что все в порядке, что девочка справляется, что семья крепкая, советская, традиционная.
— Уходи, Ника, — сказала Лариса из кухни. — Приезжай в гости в выходные, с Пашей, вместе. А жить у нас не вариант, извини. Ты сама выбрала свою жизнь, вот и живи ее.
Вероника подняла автолюльку, стараясь не разбудить Гришу, и вышла на лестничную клетку. Она спустилась на первый этаж, села на подоконник в подъезде и набрала номер мужа. Она не знала, зачем звонит, что скажет, на что надеется. Просто нужно было что-то сделать, произнести хоть какие-то слова в пространство, чтобы не заорать в голос прямо здесь, в чужом подъезде.
Паша взял трубку после четвертого гудка. На заднем плане слышался шум дороги и голос навигатора: «Через двести метров поверните направо».
— Чего? — спросил он отрывисто. — Я за рулем.
— Паш, я у мамы была, — сказала Вероника, и ее голос звучал на удивление спокойно, будто она обсуждала список покупок. — Она нас не берет. Говорит, места нет.
— А я тебе что говорил? — в голосе Паши послышалось удовлетворение, как будто он только что выиграл спор. — Ты своей мамаше не нужна, ты вообще никому не нужна, кроме меня. А я тебя кормлю, крышу над головой даю, а ты меня не ценишь. Может, начнешь уже ценить, а? Хватит шарохаться, езжай домой и есть вари.
— Я не хочу домой, — сказала Вероника. — Ты меня выгоняешь каждый день. Ты говоришь, чтобы я убиралась. Я устала.
— Ой, началось! — Паша фыркнул в трубку. — Я тебя выгоняю, я тебя обижаю. Ты меня доводишь, а я, значит, крайний. Я пашу как вол, у меня спина болит. Я домой прихожу, а там бардак, ребенок орет, жена с лицом мученицы сидит в телефоне. Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Тебе плевать, ты только о себе думаешь. Короче, так: либо ты сейчас берешь такси и возвращаешься домой, либо я вечером собираю твои шмотки в мешки и выставляю за дверь. У меня все, клиент ждет.
Он бросил трубку. Вероника посидела еще немного и вдруг поняла, что не может заставить себя встать и пойти на улицу. Ноги отказывались двигаться, руки дрожали.
Она достала телефон и начала искать в интернете: «кризисный центр для женщин с детьми», «помощь матерям в трудной ситуации», «временное убежище для женщин». Оказалось, что в Петербурге есть несколько таких мест. В основном на окраинах, в промзонах, в переоборудованных общежитиях. Нужно было позвонить, поговорить с координатором, описать ситуацию, собрать документы. Вероника записала адреса в заметки.
Она вызвала такси, но поехала не домой, а к Ленке, той самой подруге, у которой двойня и свекровь. Лена открыла дверь с младенцем на руках, лохматая, в заляпанной детским пюре футболке, но улыбающаяся. Увидела Веронику с автолюлькой и все поняла без слов.
— Заходи, Никусь, — сказала Ленка, впуская ее в тесный коридор, заставленный колясками. — У нас тут, конечно, дурдом, но место на полу найдется. Свекровь завтра в поликлинику идет на целый день, так что считай — полтора свободных метра в твоем распоряжении. Илюшка мой на работе до ночи. Разберемся.
И Вероника зашла, впервые за долгое время почувствовав, что может выдохнуть.
Вечером они сидели с Леной на крошечной кухне, между холодильником и стиральной машиной, пили кофе и обсуждали план. Лена знала всех нужных людей в районной соцзащите и в благотворительном фонде. Она объяснила, что Веронике нужно сделать прямо завтра: собрать справки, написать заявление в МФЦ на пособие, позвонить юристу, который консультирует бесплатно по жилищным вопросам. «Ты свою долю можешь истребовать через суд, — сказала Лена, и ее голос был уверенным и злым, как у человека, который точно знает, о чем говорит. — Если квартира бабушкина была продана без твоего реального согласия, если ты просто подписала доверенность под обещания, а взамен ничего не получила — это может быть основанием для иска. Хотя бы компенсацию рыночной стоимости взыскать. Ты не сиди и не жди, что мать одумается. Она уже показала, кто ей дороже. Ей дороже Олег Петрович с его радикулитом и храпом».
На следующий день Вероника поехала к юристу. Юрист внимательно выслушала историю про бабушкину однушку, про доверенность, про то, как Лариса оформила все на себя, и сказала, что перспективы есть, но нужно поднимать документы, делать запросы в Росреестр, в нотариальную контору Мурома, и что дело может затянуться на год-полтора. Вероника кивнула и подписала договор на консультацию, ощущая странное удовлетворение. Хотя бы что-то сдвинулось с мертвой точки, хотя бы появился план, пусть и долгий, пусть и не гарантирующий победы.
Паша звонил вечером, кричал в трубку, что она не имеет права забирать ребенка, что она сумасшедшая истеричка, которая решила разрушить ему жизнь. Вероника сказала: «Паша, я не прячусь. Мы с Гришей у Лены, адрес ты знаешь», — и положила трубку прежде, чем он успел разразиться новой порцией оскорблений.
На пятый день жизни у Ленки Вероника проснулась в семь утра от того, что Гриша, лежа рядом с ней на импровизированном матрасе из одеял, улыбался беззубой улыбкой и пускал пузыри.
Она взяла телефон и написала матери сообщение: «Мама, я не вернусь к Паше. Я ищу работу и сниму жилье, как только получится. Я подала запрос по нашей квартире в Муроме, юрист сказала, что надо поднимать архивные документы. Если ты захочешь поговорить об этом спокойно, без крика, я готова. Если нет, решим в судебном порядке. Я не хочу судиться с тобой, но и жить на птичьих правах больше не буду».
Ответ пришел через два часа, в духе Ларисы: «Ты пожалеешь об этом. Я тебе мать, а не ответчица». Вероника прочитала, убрала телефон в карман и пошла на кухню греть смесь для Гриши.
Через две недели ей позвонили из кризисного центра. Освободилось место в комнате на четверых, можно заселяться с ребенком, предоставляют питание, помощь психолога и содействие в трудоустройстве. Вероника собрала сумки, попрощалась с Леной, которая сунула ей в карман пять тысяч рублей со словами «отдашь, когда сможешь, не дури, бери», и поехала на другой конец города. В девятиэтажку с решетками на окнах, где пахло столовой и хлоркой, но где никто не говорил ей, что она никчемная и что ей некуда идти.
Гриша в автолюльке на заднем сиденье такси что-то гукал, а Вероника, придерживая его за ножку в шерстяном носке, думала о том, что когда-нибудь она расскажет ему эту историю. Расскажет, как его бабушка выбрала храпящего мужа, а его отец право быть главным.
Расскажет, как его мать испугалась и чуть не сломалась, но потом перестала бояться и начала все с нуля.
