Ирина Николаевна работала в городской администрации, в отделе соцобеспечения, и знала о людских бедах больше, чем участковый терапевт. Кому субсидию оформить, кому справку потерянную восстановить, кому объяснить, что «очередь движется», хотя она стояла, как старый автобус у рынка.
Ей был пятьдесят один год. Вдова. Носила аккуратную стрижку «как у женщины при должности», очки на тонкой золотистой цепочке и помаду цвета сушёной вишни. В сумке у неё всегда лежали влажные салфетки, две ручки, валидол и пакетик с конфетами «Коровка», потому что «человек без сладкого звереет».
После смерти мужа Ирина Николаевна привыкла всё держать под контролем. Сначала трубы в ванной, потом оплату коммуналки, потом здоровье матери, а потом незаметно перешла на личную жизнь дочери.
Татьяна, её единственная дочь, была воспитателем в детском саду «Ромашка». Двадцать восемь лет, тонкая, светловолосая, с усталыми добрыми глазами и привычкой говорить тихо, даже когда хотелось хлопнуть дверью. От неё пахло детским мылом, пластилином и иногда рисовой кашей, потому что малыши в группе «Солнышко» ели не только ложками, но и локтями.
Жила Татьяна отдельно, в однокомнатной квартире на пятом этаже без лифта. Квартира досталась от бабушки: ковёр на стене сняли, но след от него ещё напоминал, что прошлое так просто не уходит.
Ирина Николаевна приходила к дочери по субботам. С пакетами. В пакетах были котлеты, яблоки, средство от накипи и тревога.
— Таня, ты опять в этом халате? — спрашивала она, едва разувшись. — Тебе двадцать восемь, не семьдесят два.
— Мам, это домашнее платье.
— Домашнее платье должно намекать, что дома женщина. А это намекает, что дома библиотекарь после инвентаризации.
Татьяна вздыхала и ставила чайник.
Хороший человек, между прочим
Мысль о женихе пришла Ирине Николаевне не внезапно. Она зрела, как компот в трёхлитровой банке.
В отделе у неё была коллега Светлана Петровна, женщина с бровями, нарисованными так уверенно, будто она каждое утро подписывала ими важный указ. У Светланы Петровны был племянник Артём. Тридцать два года, работает в МФЦ, не пьёт, разведен, без детей.
— Ты подумай, Ира, — сказала Светлана Петровна, шурша папками. — Сейчас нормальных мужчин разбирают, как мандарины перед Новым годом. Чуть замешкалась, остались кислые.
Ирина Николаевна сначала сделала вид, что это не про неё. Потом вечером посмотрела на Татьянину фотографию в телефоне, где дочь стояла с детсадовским снеговиком из ваты, и сказала вслух:
— Одной ей тяжело.
Кому именно тяжело, Татьяне или самой Ирине Николаевне, вопрос был тонкий. Такие вопросы в семье обычно не задавали, чтобы не портить ужин.
В субботу Ирина Николаевна явилась не только с котлетами, но и с планом.
— Танечка, — начала она слишком ласково, а значит опасно, — есть один хороший человек.
Татьяна замерла с кружкой в руках.
— Мам.
— Что «мам»? Я ещё ничего не сказала.
— Вот именно. А я уже всё поняла.
Ирина Николаевна села за стол, поправила скатерть, будто собиралась вести переговоры о мире.
— Артём. Спокойный. Работает. С квартирой. Разведён, но это даже плюс. Мужчина уже понял, что такое семейная жизнь, не будет бегать по ночам с гитарой.
— А если я не хочу?
— Ты не хочешь, потому что не знаешь. Познакомишься, посмотришь. Никто тебя под венец не тащит.
— Мам, ты говоришь это таким тоном, как будто уже зал забронирован.
Ирина Николаевна обиделась лицом. У неё это получалось мастерски: губы сжимались, взгляд уходил в окно, и в комнате сразу становилось виновато.
— Я о тебе думаю.
— Я знаю.
— Не знаешь. Ты приходишь домой, у тебя суп из пакетика, сериалы и кошка у соседей. А жизнь проходит.
— У меня нет кошки.
— Вот именно.
Смотрины за обедом
Встречу назначили «случайно». Ирина Николаевна позвала Татьяну к себе на воскресный обед, а там уже сидел Артём.
Он оказался крупным мужчиной с гладко зачёсанными волосами и лицом, на котором всё время держалось выражение «я сейчас всё объясню». На столе перед ним стояла тарелка с оливье. Он ел осторожно, как человек, который в гостях не рискует.
— Таня, это Артём, — сказала Ирина Николаевна слишком бодро. — Артём просто зашёл.
Татьяна посмотрела на мужские ботинки сорок пятого размера у двери и на букет хризантем в вазе.
— Просто зашёл с цветами?
Артём покраснел.
— Да я… Светлана Петровна сказала, что неудобно с пустыми руками.
— Очень удобно, — сухо сказала Татьяна и села.
Обед пошёл как совещание с борщом. Ирина Николаевна задавала вопросы и сама же на них помогала отвечать.
— Артём у нас в МФЦ. Людям помогает.
— Ну, помогаю в пределах регламента, — сказал Артём.
— Это важно, — кивнула Ирина Николаевна. — Регламент в жизни нужен. Правда, Таня?
Татьяна размяла вилкой картошку.
— В детском саду тоже регламент. По нему дети должны спать с часу до трёх. Только дети об этом не всегда знают.
Артём усмехнулся.
— А вы строгая воспитательница?
— Когда надо.
— С женщинами, наверное, тоже строгость полезна, — сказал он с видом человека, который сделал комплимент.
Татьяна подняла глаза.
Ирина Николаевна кашлянула.
— Артём хотел сказать, что характер у тебя есть.
— Я услышала, что хотел сказать Артём.
Пауза легла на стол рядом с селёдкой под шубой. Артём начал активно есть хлеб. Ирина Николаевна поправила салфетницу, хотя та никуда не собиралась падать.
После обеда, когда Артём ушёл, оставив хризантемы и лёгкий запах одеколона, Татьяна принялась мыть тарелки.
— Ну? — спросила Ирина Николаевна.
— Что «ну»?
— Нормальный мужчина.
— Мам, он через двадцать минут знакомства объяснил мне, что женщинам полезна строгость.
— Он волновался.
— А я, значит, должна выйти замуж за волнение?
Ирина Николаевна вспыхнула.
— Ты всё выворачиваешь! Тебе кто ни попадётся, все не такие. Один тихий, другой громкий, третий с машиной не той марки. Ты просто привыкла быть одна.
Татьяна выключила воду. Руки у неё дрожали, и капли падали на пол.
— Я не привыкла быть одна. Я привыкла решать сама.
У кого чья жизнь
После той ссоры они не разговаривали четыре дня. Для Ирины Николаевны это было почти стихийное бедствие. Она открывала телефон, смотрела на имя дочери и закрывала. На работе делала ошибки в заявлениях, однажды вместо «льгота на отопление» написала «льгота на одиночество» и долго сидела над бумажкой, держа ручку на весу.
В четверг Татьяна пришла сама. Без предупреждения. В старом пуховике, с красным носом от ветра и пакетом мандаринов.
Ирина Николаевна открыла дверь и сразу стала строгой, потому что иначе могла расплакаться.
— Могла бы позвонить.
— Могла. Но тогда ты бы приготовила речь.
— У меня нет речей.
Татьяна прошла на кухню. Там всё было как всегда: клеёнка с ромашками, магнитики на холодильнике, часы в форме сковородки. На подоконнике стоял тот самый фикус, который пережил переезд, ремонт и папину болезнь.
Они молчали, пока закипал чайник.
— Мам, — сказала Татьяна наконец, — я понимаю, что ты переживаешь.
Ирина Николаевна смотрела в чашку.
— А ты понимаешь, что я одна? — вырвалось у неё.
Татьяна мягко опустилась на стул напротив.
— Понимаю.
Ирина Николаевна прикрыла глаза ладонью.
— Раньше твой отец… Он хоть молчал, но был. А теперь я прихожу домой, и у меня телевизор говорит. Всё говорит, говорит, а спросить некого. Я думаю о тебе. Правда думаю. Чтобы у тебя кто-то был. Чтобы не так, как у меня сейчас.
— Мам, я не папина замена. И муж мне не лекарство от твоего страха.
Ирина Николаевна вздрогнула, будто её не ударили, а точно назвали место, где болит.
— Ты жестокая стала.
— Нет. Просто взрослая.
Они сидели рядом, не замечая, что чай остывает. За стеной сосед сверлил что-то с таким упорством, будто искал нефть.
— Я не против любви, — тихо сказала Татьяна. — Я против того, чтобы меня устраивали, как шкаф в угол. Я хочу сама. Ошибусь, переживу. Влюблюсь, разочаруюсь, опять влюблюсь. Это моя жизнь, мам.
Ирина Николаевна долго молчала. Потом взяла мандарин, начала чистить. Кожура рвалась неровно, мякоть брызгала соком.
— А если выберешь какого-нибудь балбеса?
Татьяна улыбнулась.
— Тогда ты скажешь: «Я же говорила». Ты это любишь.
Ирина Николаевна фыркнула. Почти засмеялась.
— Люблю, конечно. Но не только это.
Без хризантем
Через неделю Светлана Петровна в отделе спросила:
— Ну как наши молодые?
Ирина Николаевна перебирала документы, не поднимая глаз.
— Никак. Не подошли.
— Жалко. Артём хороший.
— Хороший, — согласилась Ирина Николаевна. — Только не для моей Тани.
Светлана Петровна прищурилась.
— Так других поищем.
Ирина Николаевна сняла очки, протёрла стекло краем платка.
— Не надо. Она сама найдёт, если захочет.
Сказать это было труднее, чем оформить десять субсидий без единой ошибки. Зато после этих слов внутри стало тише.
В субботу Ирина Николаевна снова пришла к дочери. С котлетами, яблоками и средством от накипи. Тревоги в пакете тоже было достаточно, но уже без плана.
Татьяна открыла дверь в том самом домашнем платье.
— Опять оно? — спросила Ирина Николаевна.
Татьяна прищурилась.
— Мам.
— Молчу, молчу. Просто думаю, что к нему подошёл бы нормальный кардиган.
Они засмеялись обе. Не громко, осторожно, как смеются после грозы, когда ещё проверяешь, не капает ли с потолка.
На кухне Татьяна поставила чайник, а Ирина Николаевна выложила котлеты в миску с крышкой.
— У меня, кстати, новость, — сказала Татьяна.
Ирина Николаевна напряглась всем телом.
— Какая?
— Мы с Ленкой из сада идём завтра в кино. Просто в кино. Без женихов.
— Хорошо, — сказала Ирина Николаевна.
И через секунду добавила:
— А после кино поешьте где-нибудь нормально. Попкорн не еда.
Татьяна закатила глаза, но улыбнулась. Потому что мама всё равно оставалась мамой. Просто теперь её забота училась стучаться перед входом.
