Муж хвастался, что живёт со мной из жалости. Жалеть его я не стала.
– Моя старуха сейчас дома котлеты жарит и радуется, что я тут здоровье поправляю. Я с ней, если честно, из жалости живу, – сказал мой муж и подвинул молодой соседке по скамейке стаканчик с водой.
Котлеты в это время лежали у меня в сумке. Двенадцать штук, в контейнере, обёрнутом кухонным полотенцем. Жарила я их в пять утра, чтобы успеть на первый автобус до Кашина. Была среда, а по средам у нас котлеты уже лет тридцать.
Соседка рассмеялась. Лет сорока, светлая короткая стрижка, малиновая кофта на молнии. Смеялась она громко, запрокидывая голову, и Толя смотрел на неё так, как на меня не смотрел, наверное, с тех пор, как мы снимали дачу под Конаковом.
Я стояла за колонной питьевой галереи, метрах в трёх. Пахло железом и чем-то аптечным. Рядом пожилая женщина в вязаном берете разгадывала кроссворд и спрашивала у всех сразу, что за река в Африке из четырёх букв.
Прятаться я не стала. Подошла к скамейке и поставила сумку прямо между ними.
– Котлеты, Толя. Жарила. Радовалась.
Он дёрнулся так, что вода плеснула ему на брюки. Соседка перестала смеяться и как-то разом поскучнела лицом.
– Вера? Ты откуда? Я же просил с водителем передать.
– Таблетки твои. – Я положила упаковку ему на колено. – С водителем я не захотела. Сюрприз хотела сделать. Сделала, выходит.
– Вер, ну ты чего. – Он оглянулся на женщину в берете, на соседку, на краны с водой. – Это ж так, трёп. Тут все друг перед другом хвастаются.
– Перед ними хвастайся. А со мной объясняйся. Из какой такой жалости ты со мной живёшь? Мне правда интересно.
Соседка поднялась, пробормотала, что ей, кажется, на процедуры, и ушла, забыв на скамейке свой стаканчик. Толя проводил её глазами. Это я запомнила лучше всего: не мне в лицо он смотрел, а ей в спину.
– Тебе обязательно было вот так? – сказал он тихо. – Подкрадываться?
– А как надо было? Покашлять из-за колонны, чтобы ты успел договорить?
Он молчал. Крутил в пальцах упаковку. Шестьдесят пять лет человеку, давление под сто восемьдесят, а сидит, как пойманный школьник, и разглядывает плитку на полу.
– Вернёшься – поговорим, – сказала я. – Не про неё. Про жалость. Подумай пока, что ответить.
Контейнер оставила ему. Сумку забрала. Уже у выхода услышала, как женщина в берете обрадованно объявила всей галерее, что это Нил. Хотя в Ниле, по-моему, три буквы.
***
Обратный автобус был только вечерний и тащился три часа. Я сидела у окна, смотрела на мокрые поля и почему-то думала не о Толе, а о пальто Сафроновой, которое висело у меня в ателье без подклада. Сафронова из тех клиенток, что звонят каждый день и спрашивают, не потеряла ли я её пуговицы. Однажды она принесла перешивать дублёнку и сорок минут рассказывала, как её покойный свёкор разводил нутрий. Нутрий я потом видела во сне.
Впрочем, не о том речь.
Путёвку Толе покупала я. Шестьдесят восемь тысяч. Летом у него скакало давление, кардиолог сказал: воды, режим, процедуры, хоть недели на три. Я до сентября брала заказы на дом: подгонку выпускных платьев, свадебные корсеты, бесконечные шторы для чужих кухонь. Брала и радовалась, тут он угадал.
Домой я попала к девяти. На плите стояла сковородка. Чугунная, бабушкина, тяжёлая, как утюг. С утра я её не помыла – торопилась. Так она и стояла с застывшим жиром, и я долго на неё смотрела, прежде чем включить воду.
Ужинать не стала. Котлет не осталось, все двенадцать уехали в Кашин, а затевать что-то другое не хотелось. Съела кусок хлеба с солью у окна, стоя, как когда-то в общежитии.
Толя позвонил в десятом часу.
– Ну что, довольна? – начал он без всякого «здравствуй». – Жанна теперь от меня в столовой пересела. Весь корпус в курсе.
– Жанна, значит.
– Да при чём тут Жанна! Она из Подольска, у неё муж и двое детей. Посидели, поговорили. Ты что себе напридумывала?
– Я ничего не придумывала. Я слушала. Ты сказал, что живёшь со мной из жалости. Это не мои слова, это твои.
– Вера, мужики так говорят. Это ничего не значит.
– Тогда скажи, что это неправда. Просто скажи – и всё.
В трубке было слышно, как у него в корпусе бубнит телевизор и кто-то смеётся. Долго. Я успела вытереть сковородку насухо и повесить полотенце на крючок.
– А ты не думала, – сказал он наконец, – что я, может, правду сказал?
И отключился.
Куда она денется
Вернулся он через девять дней, как и было по путёвке. Сумку сам донёс до четвёртого этажа, хотя я думала, что позвонит снизу и попросит Максима встретить.
В прихожей поставил на тумбочку пакет.
– Это Соньке, – сказал он. – Пряники. А тебе магнит.
Магнит был с уткой. Утка кривая, один глаз выше другого. В киоске у входа в санаторий таких висело штук двадцать, я видела, когда уходила. Значит, выбирал. Я повесила её на холодильник и ничего не сказала.
Ужинать сели на кухне. Я сварила щи, котлет делать не стала. Он заметил, но промолчал, только хлеб резал медленнее, чем обычно, и крошки сметал ладонью в горсть.
– Толя, – начала я, когда он доел. – Давай по-человечески. Без крика. Мне пятьдесят восемь, тебе шестьдесят пять. Поздно уже друг перед другом изображать. Если ты со мной из жалости – скажи. Я посуду бить не стану. Разойдёмся, как взрослые люди.
Он отодвинул тарелку.
– Опять ты за своё.
– Не опять. Первый раз спрашиваю нормально. По телефону ты сказал, что, может, это правда, и бросил трубку.
– Да чего ты от меня хочешь услышать? – Он встал, налил воды из-под крана, хотя на столе стоял чайник. – Хочешь честно? Скучно мне, Вер. Тридцать четыре года одно и то же. Котлеты по средам, сериал твой, ателье твоё, клиентки твои по телефону до одиннадцати вечера. Я на пенсии третий год, сижу тут, как кот на подоконнике. Но я же не ухожу. Чего тебе ещё?
– Мне не надо, чтобы ты не уходил из жалости. Скучно – иди. Я серьёзно.
Он поставил стакан на подоконник, рядом с фиалками, и долго смотрел во двор, где сосед в третий раз за вечер парковал свою «Ниву».
– Это ты меня, значит, выгоняешь, – сказал он не мне, а окну. – Ладно. Понял.
И ушёл на балкон курить, хотя бросил ещё весной. Сигареты, значит, купил ещё там, в Кашине. Пачку я потом нашла в кармане его куртки, почти пустую.
Справедливости ради, я тоже не ангел. Бывало, говорила ему в сердцах, когда он лез с советами в мои выкройки или включал телевизор на всю громкость: «Не нравится – дверь вон там». Говорила. Не горжусь, противно даже вспоминать. Но дверь эту он, выходит, все эти годы видел.
***
Три дня мы жили, как соседи в коммуналке. Здоровались, передавали друг другу соль. Утром он пил чай первым и уходил к себе, я пила второй. В ванную по очереди, как в поезде. Подушку он перенёс в маленькую комнату, где у меня швейная машинка и висят чужие брюки на подгонку, и спал там на раскладушке, среди булавок и обрезков.
В субботу я вернулась с рынка раньше, чем собиралась. Дверь на балкон была приоткрыта, Толя говорил по телефону. Сначала я не прислушивалась, разбирала пакеты. Потом услышала своё имя.
– Да перебесится Вера, Ген. Куда она денется. Пятьдесят восемь лет, колено после операции, кому она нужна. – Он хмыкнул. – Да не выгонит. А если и выгонит – посмотрим ещё, чья тут квартира. Я в неё, знаешь, сколько вложил? Окна, проводка, ванная. Своими руками. Чеки где-то лежат.
Гена – его друг ещё по автобусному парку, двадцать лет вместе крутили баранку. Хороший, в общем, мужик. На нашей серебряной свадьбе пел под гитару «Надежду», фальшивил страшно, а все плакали. Почему-то именно это я тогда и вспомнила, стоя с пакетом картошки в руках.
Квартира досталась мне от бабушки, ещё до свадьбы. Кооперативная двушка, пай бабушка выплатила давным-давно. Это знали все: и Толя, и Максим, и Гена, наверное, тоже. А ремонт делали шесть лет назад, на общие деньги. Окна Толя ставил сам, с Максимом. Проводку менял он. Плитку в ванной клал он. Это тоже правда, никуда от неё не денешься.
Я поставила пакет на пол. Картошка глухо стукнула о линолеум.
Он обернулся, увидел меня через стекло. И трубку бросил не сразу.
– Ладно, Ген, потом перезвоню, – договорил он и только тогда вошёл в комнату. – Подслушиваешь?
– Ты дома разговариваешь. Тут стены тонкие, сам знаешь. Сам их штукатурил.
– Это я так, Генке. Он со своей тоже разводится, поддержать надо.
– Толя, ты понимаешь, что сейчас сказал? Посмотрим, чья квартира.
– А что такого? – Он пожал плечами, но глаза отвёл. – Я тут тридцать четыре года живу. Я тут не мебель.
Ушёл в маленькую комнату и закрыл дверь. Было слышно, как под ним скрипнула раскладушка.
В понедельник он с утра надел пиджак, который доставал из шкафа раз в год, и ушёл. Сказал, что в поликлинику, к кардиологу. Кардиолог по понедельникам не принимает. Я знаю, потому что сама его туда записываю.
Что было под подкладкой
В четверг Толя молча положил пиджак на мою швейную машинку. Карман изнутри был надорван, подкладка висела лоскутом. Пахло от пиджака табаком.
– О вешалку зацепил, – сказал он. – В поликлинике.
– В поликлинике, – повторила я.
Он кивнул и ушёл на кухню греть себе обед. Мы так и разговаривали всю неделю: в одну сторону, как через окошко в кассе.
Распорола я карман по шву, как положено. Подкладка у пиджака старая, ещё с Максимовой свадьбы, вискоза посеклась. Между подкладкой и бортом, там, куда проваливается всё, что кладут в дырявый карман, лежала бумажка, сложенная вчетверо. Пятирублёвая монета. Леденец в фантике.
Бумажка оказалась договором на юридическую консультацию. Понедельник, одиннадцать утра. Три тысячи рублей. Тема напечатана так: «признание личного имущества супруга совместной собственностью, статья тридцать семь Семейного кодекса».
На обороте его почерком, крупным, с наклоном влево, как у всех, кого в школе переучивали с левой руки:
«Окна – чеки?»
«Проводка – Максим подтвердит».
«Ванная – сколько?»
«Оценка до и после».
Скандалить сразу я не стала. Сначала хотела понять две вещи: что знает Максим и что знает закон.
Сфотографировала обе стороны на телефон. Сложила бумажку вчетверо, положила обратно, туда же, где лежала, и зашила подкладку. Шов вышел ровный. Руки за тридцать лет в ателье делают это сами, им всё равно, что у тебя в голове.
– Готово, – сказала я и отнесла ему пиджак на кухню.
Он провёл пальцем по шву. Посмотрел на меня, и на секунду лицо у него стало растерянное, как у человека, который забыл, зачем пришёл в комнату.
– Ровно как, – сказал он. – Ты всегда ровно шьёшь.
Я ничего не ответила. Ушла в ванную, включила воду и долго стояла, разглядывая плитку. Одна, над раковиной, лежит криво, с перекосом на полпальца. Он тогда три раза её переклеивал, ругался, а потом махнул рукой и сказал, что никто не заметит. Шесть лет я этого не замечала.
Вечером позвонила Максиму и попросила приехать в субботу. Одного.
***
Максим приехал в субботу, но не один: Олеся была на смене, и Соньку деть было некуда. Внучка сразу убежала в маленькую комнату, к дедовой раскладушке, и принялась строить там домик из моих лоскутов. Толя ушёл в гараж к Гене. Демонстративно, хлопнув дверью.
Максим сел на кухне в куртке, не раздеваясь. Пуговица на куртке была пришита чужая, от другой вещи, чёрная на тёмно-синем. Олеся пришивала, сразу видно.
– Мам, я знаю, зачем ты меня позвала.
– Тогда скажи сам.
Он помолчал, вертя в руках солонку. Из маленькой комнаты было слышно, как Сонька объясняет кукле, что дедушка спит тут, потому что у бабушки машинка громко стучит.
– Папа просил, чтобы я, если что, подтвердил. Ну, что ремонт он делал. Что деньги его были, отпускные там, премия. Что мы с ним вдвоём кафель на четвёртый этаж таскали.
– А ты?
– А что я? Мы правда таскали. Я помню, как он в ванной три раза одну плитку переклеивал. – Максим поднял на меня глаза, совсем Толины, светлые, с жёлтыми точками. – Мам, я не хочу ни в какие суды. Вы оба взрослые люди. Зачем вам это на старости лет?
– Это ты отца спроси. На консультацию ходил он, а не я.
– Он сказал, ты его выгоняешь.
– Я его спросила, живёт он со мной из жалости или нет. Он не ответил. А в понедельник пошёл к юристу считать, сколько стоит моя ванная.
Максим потёр лицо ладонями, как в детстве, когда не хотел решать задачу.
– Я не знаю, мам. Честно. Я ему ничего не обещал.
Пойдёт он или нет, так и не сказал. Посидел ещё, выпил чаю, увёз Соньку. Лоскуты она забрала с собой, все зелёные. Сказала, для куклы.
Ночью я не спала. Сидела на кухне без света, только фонарь со двора, и думала: а вдруг это я? Вдруг человек просто ляпнул глупость перед чужой бабой, как все они ляпают, а я из этого сделала войну? Два года назад, после операции на колене, он водил меня под руку на четвёртый этаж. Каждая ступенька – остановка. Сорок минут поднимались. Ни разу не сказал, что устал, хотя у самого давление.
Из жалости, может, и водил. А может, и нет. Я уже не понимала, где у него что.
Часа в три достала из ящика лист бумаги и начала писать ему. Что-то вроде: давай всё забудем. Написала две строчки и порвала. Утром он опять уйдёт в гараж, а бумажка так и останется у него под подкладкой, зашитая моим ровным швом.
В шесть утра я поставила чайник и нашла в телефоне юриста недалеко от рынка. На понедельник у неё было свободно в девять.
Он сказал, что имеет право
Юрист оказалась молодой женщиной с короткими ногтями и тихим голосом. На стене у неё висел календарь с котятами за позапрошлый год, открытый на марте. Объяснила она всё минут за сорок.
Квартира моя, личная: получена по наследству до брака. Чтобы суд признал её общей, Толе придётся доказать, что ремонт на общие деньги значительно увеличил её стоимость. Окна и плитка под это обычно не подходят, сказала юрист, нужна экспертиза, и шансов немного. Но иск подать он может, и тянуться это будет долго.
С разводом проще. Несовершеннолетних детей нет, но если он не согласен идти в загс – только через мирового судью. Судья может дать до трёх месяцев на примирение. А после развода он бывший член семьи собственника, и право жить у меня за ним не сохраняется. Разве что суд даст ему какой-то срок, если идти совсем некуда.
– Вы этого хотите? – спросила юрист. – Чтобы он ушёл?
Я сказала, что не знаю. Потом сказала, что да.
Вечером я предложила ему загс. Тихо, без свидетелей, подать заявление и через месяц разойтись. Он отказался. Во вторник я отнесла заявление мировому судье.
В среду жарила котлеты. Двенадцать штук, на бабушкиной сковородке. Толя пришёл из гаража на запах, как приходил тридцать четыре года, и сел на своё место у окна.
Я поставила перед ним тарелку. Рядом положила копию заявления и распечатку с телефона: его договор с юристом, обе стороны.
Он читал долго, шевеля губами, как читают квитанции за свет.
– Зашила, значит, – сказал он наконец. – И молчала.
– Зашила. Пиджак-то хороший.
– Имею право, Вера. – Голос у него был спокойный, только ложка в пальцах ходила по краю тарелки. – На консультацию имею право. И на иск имею. Я сюда тридцать четыре года всё нёс.
– Имеешь. Я тоже имею. Вот. – Я подвинула заявление ближе.
Он отложил ложку.
– Ты знаешь, каково это – тридцать четыре года жить в гостях? – спросил он, не поднимая головы. – Бабушкин сервант. Бабушкины занавески. Бабушкина сковородка. Я гвоздь в стену без спросу не вбивал. Ты мне сама говорила: не нравится – дверь вон там. А окна – мои. Плитка – моя, кривая, но моя. Я хотел, чтобы хоть что-то тут было моё.
На последнем слове голос у него сорвался, и он закашлялся, отвернувшись к окну.
Я стояла у плиты. Котлеты шипели. Могла бы сесть рядом, положить руку ему на плечо, порвать заявление, как ту ночную записку. Не стала.
– Если бы ты мне это сказал тогда, на кухне, – ответила я, – я бы, может, по-другому думала. А ты Жанне сказал, что из жалости. Гене сказал, что я никому не нужна. А юристу – сколько стоит моя ванная.
– А до весны? – спросил он после паузы. – Зимой-то куда я.
– До развода живи, закон разрешает. После – нет. Попросишь у суда срок – спорить не стану. Сама не предложу.
– Из жалости могла бы.
– Из жалости, Толя, это ты у нас жил. Мне такого больше не надо.
Он съел две котлеты. Молча. Потом ещё одну. Помыл за собой тарелку, чего не делал, по-моему, ни разу.
Через неделю он уехал к Максиму. Сам, никто не гнал. Забрал дрель, ящик с проводами и пиджак. Сковородку не тронул.
***
Развели нас в декабре, со второго заседания. В первый раз судья дала месяц на примирение, и мы оба этот месяц честно не примирялись. На заседание Толя пришёл в том самом пиджаке. Шов держался, я посмотрела.
Иск про ремонт он так и не подал. Почему – не знаю. Максим говорит, юрист отговорил, Гена – что сам передумал. А я думаю, денег на экспертизу пожалел, но это, наверное, со зла.
В январе он выписался и прописался у Максима. Спит у них в большой комнате на диване, Олеся сообщила мне об этом таким голосом, будто это я его туда положила. Сонька в последний приезд спросила, почему дедушка теперь живёт у них, а бабушка одна. Не помню уже, что я ей ответила. Она кивнула и попросила ещё пряник.
Максим заезжает теперь реже. Раз в две недели, на полчаса, не раздеваясь. Один раз сказал в прихожей, уже взявшись за ручку двери:
– Мам, я бы в суд за него не пошёл. Я ему так и сказал тогда.
– Почему сразу мне не сказал?
– Не знаю. Боялся, что вы оба на меня обидитесь.
Гена с женой – никакого развода у них, конечно, не было – перестали со мной здороваться во дворе. Сафронова, кстати, забрала наконец своё пальто, похвалила подклад и сказала, что я посвежела. Не знаю, что она имела в виду.
По средам я так и жарю котлеты. Руки помнят. Половину отношу соседке со второго этажа, у неё внук-студент, он всё съедает. Контейнер Толя, кстати, тогда привёз из санатория. Помытый. А крышки не было. Я так и не спросила, куда она делась.
Вечерами тихо. Раскладушку я сложила и убрала на антресоль. Утку с кривым глазом с холодильника не сняла. Рука не поднимается, хотя смотреть на неё, если честно, противно.
Вот и спрашиваю вас. Стоило ли в пятьдесят восемь лет разводиться из-за того, что муж похвастался перед чужой женщиной и сходил к юристу? Или надо было сделать вид, что я ничего не слышала, и жарить котлеты дальше – на двоих?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
