На первом родительском собрании Катя села в последний ряд, как привыкла еще в школе. Парты были маленькие, детские, и она с трудом втиснулась, подобрав юбку ниже колена. Она всегда носила такие юбки, длинные, темные, будто ткань могла спрятать то, что не прятал голос. Говорила Катя тихо, иногда так тихо, что переспрашивали.
Степа пошел в третий класс, и Катя снова оказалась в школьном коридоре с его сквозняками, гулким эхом и запахом мастики. Она работала здесь же, вела первоклашек в соседнем крыле, а потому знала и расписание звонков, и повариху в столовой.
И то, как скрипит дверь в актовом зале. Но класс сына был чужой территорией, она старалась туда не заходить.
Юлю она узнала сразу. Тонкая, угловатая, с пышной укладкой и дорогими серьгами, Юля вошла так, словно это собрание устроили для нее. В общем-то, так и вышло. Ее избрали председателем родительского комитета. Юля работала страховым агентом, умела разговаривать и перебивать.
Она перебивала всех, включая классного руководителя, и делала это с такой естественностью, что никто не обижался.
Катя ее, конечно, помнила. С третьего класса помнила.
Юля узнала ее тоже, и по глазам стало ясно, что ничего не изменилось.
– Катюш! – она заметила ее и подошла. – Ой, а я думаю, кто это у нас в последнем ряду прячется. Ну ты даешь! Мы ж одноклассницы, садилась бы вперед, поближе!
И тут же, без паузы, оглядела ее с головы до ног и выдала:
– Катюш, ну что ж ты так раздалась? Сладкое любишь? Ну ничего, осень, под курткой не видно.
Сказала она это так, как говорят о погоде, мимоходом, с усмешкой, мол, не обижайся, подруга, я же любя. Две мамы рядом засмеялись, вежливо, но засмеялись. Учительница, которая вела собрание, кашлянула и уткнулась в журнал. Юля всем улыбалась, держала за локоть одну маму, кивала другой, и среди этих улыбок ее замечание про Катю утонуло мгновенно.
А Катя почувствовала, как загорелись уши, не лицо, не щеки, именно уши, и прядь волос, которую она заправила за ухо, ничего не прикрыла. Она сидела за маленькой партой, подобрав колени, и думала о том, что в третьем классе за такой же партой, только в другой школе, Юля точно так же смотрела сверху вниз.
Тогда было:
– Жирненькая, подвинься, места много занимаешь.
Теперь стало культурнее:
– Катюш, ну что ж ты так раздалась?
Но внутри ничего не изменилось. Ни у Юли, ни у Кати.
– Юля, давай лучше про утренник поговорим, – сказала она, и собственный голос показался ей слабым, ненужным, потому что обычно в таких случаях она просто молчала.
Юля подняла брови, усмехнулась и переключилась на утренник с той же легкостью, с какой в школе переключалась от подколки к уроку. Для нее ничего не произошло. Впрочем, тогда тоже ничего не происходило, просто шутки, просто смех. Юля не понимала, что делает больно, потому что для нее это было привычкой.
Катя вышла из школы, застегнула куртку до подбородка, хотя было не холодно. Потом долго стояла у входа, дожидаясь Степу с продленки. Он вышел последним.
Рюкзак болтался на одном ремне, боковой карман был надорван, ткань торчала, как вывернутое ухо.
– Степ, рюкзак. Что с ним?
– Упал.
Она хотела спросить еще, но он уже уткнулся в телефон, и Катя отпустила, потому что проще было отпустить, чем услышать то, что она, кажется, уже знала. Степа перестал рассказывать про школу где-то в начале сентября. Катя убеждала себя, что мальчишки – народ скрытный, что дело не в школе, а в возрасте.
Она очень хотела, чтобы дело было в возрасте.
Дома, пока варила макароны и резала сосиски, она поймала себя на мысли: а ведь ответила. Впервые не промолчала. Криво, косо, невпопад, но ответила. И почему-то от этого стало не легче, а хуже. Будто нарушила какое-то правило, которое она сама для себя придумала еще в детстве: не отвечай, пережди, и отстанут.
Степа ел молча, ковыряя вилкой макаронину. На рюкзак, брошенный в углу прихожей, Катя старалась не смотреть.
К новогоднему утреннику Катя сшила костюмы для всего класса. Надо сказать, шила она хорошо, бабушка научила. В школе она молча подшивала Кате форму, потому что та расходилась по швам каждые полгода. Катя кроила зайчиков, снежинок, волка и лису из старых простыней, подкладки от пальто и обрезков ткани, которые принесла из дома учительница Степиного класса.
Шила по вечерам, когда Степа уже засыпал. На бабушкиной машинке, которая стрекотала так, что соседи снизу стучали по батарее.
Костюмы получились кривоватые, конечно, не ателье, но живые, забавные, с пришитыми пуговицами-глазами и хвостами из ваты. Катя принесла их в школу в трех больших пакетах и раскладывала на партах, когда Юля зашла.
Она зашла не одна, с ней были еще две мамы из родкома. Юля оглядела костюмы, взяла в руки зайчика, покрутила, поднесла к свету.
– Катюш, ну самой-то не смешно? – сказала она, и голос ее был ласковый, как у воспитательницы в детском саду. – Медведица шьет зайчиков.
И засмеялась, откинув голову, а серьги качнулись.
Одна мама хмыкнула, другая отвернулась к окну.
Катя стояла с пакетом в руке и перехватила его покрепче. Она подумала, что сейчас опять промолчит, как всегда, как привыкла. Но вместо привычного желания исчезнуть вдруг захотелось остаться и ответить.
– Юля, костюмы я шила для детей, не для тебя, – сказала Катя. – Если не нравятся – сшей свои.
Юля сжала челюсть, помолчала секунду и ответила:
– Ну ладно, Катюш, ладно, я ж любя! – и вышла, потянув за собой обеих мам.
На пороге обернулась и добавила:
– Мы же подруги, Катюш, ну что ты!
Подруги.
Через день на репетиции костюм зайчика, который Катя сшила для мальчика со второй парты, оказался порван: рукав отошел по шву, вата из хвоста вывалена на пол.
Как это произошло, никто не видел. Степа сказал:
– Мам, Данилка баловался.
Классная сказала:
– Ну, дети, бывает.
Катя зашила рукав прямо в классе, на коленке, нитками из сумки.
Вечером зашел Гоша. Он жил в соседнем подъезде и заходил, как заходят к старым соседям, без звонка, в тех же джинсах с потертостями на коленях, в которых Катя видела его, казалось, с юности.
Он работал инженером на заводе, жил один, и Степу иногда забирал из школы, когда Катя задерживалась с первоклашками.
Катя рассказала про костюмы, про «медведицу», про порванного зайчика. Гоша слушал, вертел в руках ложку.
– Кать, – сказал он. – Ты тогда молчала и сейчас молчишь. А Степа смотрит и запоминает.
Катя застыла и задумалась. Ведь Гоша сказал то, о чем она запрещала себе думать. Степа смотрит. Степа видит, как мама молчит, когда ее унижают. И учится молчать тоже.
Гоша ушел, Катя вытерла руки, села за стол и поняла, что злится. Его распирало от настоящей, чистой злости впервые в жизни.
Она попробовала было ее задавить в себе, успокоиться. Не вышло.
***
Весеннее собрание назначили на апрель. Снег сошел, во дворе школы чернели лужи, тополиные почки липли к подошвам. Катя пришла раньше всех, села на привычное место в последнем ряду, положила сумку на колени. В этот раз она не застегивала куртку до подбородка, юбка была та же, темная, ниже колена, но сидела Катя иначе, увереннее, хотя сама этого не замечала.
Юля вошла как обычно, громко, с двумя мамами, в том же пальто, которое сидело на ней безупречно. Она сразу начала перебивать классного руководителя, обсуждать лагерь, поборы на выпускной, новые шторы в кабинет.
А потом, между делом, повернулась к Кате.
– Ой, Катюш, ну хоть к лету-то похудей, а? А то Степку-то твоего уже дразнят, в маму пошел.
Она прочирикала это весело, как рассказала анекдот, как что-то очевидное и немного смешное.
Мамы за партами перестали шуршать пакетами. Одна опустила глаза. Классная руководительница забарабанила пальцами по столу. Никто ничего не сказал, потому что Юля была председателем родкома, Юля была громкой, и спорить с ней никто не хотел, это бессмысленно и утомительно.
Катя сжала ручку сумки. Потом отпустила. Потом положила сумку на парту и сказала:
– Я выйду воды попить.
Она вышла в коридор. Дети дожидались родителей у кабинетов, и Катя шла к автомату с водой, который стоял в конце коридора рядом со Степиным классом. Увидела она их раньше, чем дошла.
Данила, крупный, выше одноклассников, в новых кроссовках, стоял перед Степой и толкал его ладонью в грудь. Не сильно, играючи, как кошка толкает мышь, проверяя, побежит или нет. Степа стоял, опустив голову, прижал рюкзак к животу и молча отходил на шаг назад. Потом еще на шаг. Потом уперся спиной в стену и замер.
Катя остановилась.
Она смотрела на сына и видела не его, а себя. Маленькую, в школьной форме, которая расходилась по швам, в длинной юбке, которую бабушка надставила, чтобы прикрыть полные ноги. Видела, как отходит к стене, как опускает голову, как прижимает к себе портфель.
Видела, как за спиной у Данилы смеется мальчик, точно так же, как за спиной у Юли смеялась Настя Горохова.
Данила толкнул еще раз, Степа промолчал.
Катя развернулась и пошла обратно в класс. Шла быстро, юбка шуршала по коленям. А в голове не было ни одной мысли, только ясность, как бывает, когда долго не можешь решиться, а потом решаешься и удивляешься, чего тянула.
Она открыла дверь, вошла и не села на свое место в последнем ряду. Осталась стоять перед всеми.
– Юля, – она склонила голову набок и все перестали двигаться. Я хочу кое-что рассказать.
Юля повернулась, серьги качнулись, на этот раз нервно.
– Мы с Юлей учились в одном классе. С третьего класса она называла меня «жирненькой». Каждый день. При всех. Она прятала мой портфель, она рисовала на моей парте свинью, она один раз порвала на мне шорты на физкультуре. При всем классе. И смеялась. Все смеялись.
И единственный человек, который садился со мной за одну парту, был мальчик, которого она дразнила «очкариком». Больше желающих не находилось.
Юля отступила на полшага, сжала зубы. Скулы на лице обозначились резче.
– Кать, ты чего, – начала она, – это ж было…
– Это было каждый день, Юля. Каждый день. И ты этого не помнишь, потому что для тебя это были шутки. А я помню. И вот сейчас, пока мы тут сидели, твой Данила в коридоре толкал моего Степу в грудь. Точно так же. Я видела. Я только что видела, как мой сын стоит у стены и молчит, как я молчала. Мы никогда не были подругами, Юля. И если кому-то интересно, почему Данила такой, почему он обижает ваших детей, то пусть посмотрит на маму.
Она замолчала. В классе не двигался никто, Юля дернула подбородком, потом сказала:
– Ну ты совсем уже, Катерина…
Классная руководительница сняла очки и положила на стол. Никто не знал как реагировать, и все просто разошлись.
***
К осени все улеглось, если считать за «улеглось» то, что люди перестали обсуждать это выступление. Однако, как — то вечером Юля подошла к Катерина и процедила сквозь зубы, что она этого просто так не оставит. Юля не стала ждать, и при первой возможности переехала в другой город, чтобы не трепать себе нервы.
И на новом месте работы она сразу поставила себя и не позволяет над собой подтрунивать. Единственное, с сыном сложнее, но он у нее еще научиться.
