— Опять карманы не вывернул! — Нина швырнула пиджак на стул. — Сколько раз говорила: сам сдавай в чистку, если не хочешь, чтобы я шарила по карманам!
Она уже тянулась к стиральной машине, когда пальцы нащупали сложенный листок. Маленький. Вчетверо.
Развернула — и стояла.
Жду тебя. Скучаю. Сердечко нарисовано от руки — кривое, торопливое.
Нина опустилась на край ванны. Пиджак съехал на пол — она не подняла.
Геннадий. Двадцать восемь лет. Двое детей, теперь уже взрослых. Ипотека, которую выплатили три года назад. Совместные отпуска в Анапе — каждое лето, одна и та же база, один и тот же нижний шезлонг у бассейна.
Она смотрела на листок. Почерк незнакомый. Круглые буквы, буква «ж» с завитком.
— Нин, ты чай поставила? — донеслось из гостиной.
Она убрала листок в карман халата.
— Сейчас.
Гена сидел перед телевизором. Футбол. Он всегда смотрел футбол по пятницам — это было так же неизменно, как солонка на краю стола и скрип третьей ступеньки на лестнице.
Нина поставила перед ним кружку. Посмотрела на затылок. Седина у висков — раньше не замечала, когда успела.
— Гень.
— М?
— Ты когда последний раз пиджак надевал?
— Какой?
— Серый. В полоску.
Он повернулся. Лицо спокойное, незаинтересованное.
— В среду. На совещание ездил. А что?
— Ничего. — Нина вернулась на кухню.
Поставила свою кружку. Не выпила.
За окном соседка Клавдия Степановна вывешивала бельё — медленно, по одной вещи, будто время для неё вообще перестало иметь значение. Мужа схоронила в позапрошлом году. Говорила потом: первый месяц плакала, что умер. Второй — что так мало успели. Третий поняла — что вообще не знала, кто он был.
Нина достала листок снова.
Жду тебя. Скучаю.
Кривое сердечко.
Она убрала его обратно и начала мыть посуду. Тарелка. Ещё тарелка. Вилка. Нож.
Из гостиной донеслось: — Го-о-ол!
Ночью Нина не спала.
Гена лежал рядом — дышал ровно, спокойно, как человек с чистой совестью. Или как человек, у которого совесть вообще не участвует в процессе.
Она смотрела в потолок.
Круглые буквы. Буква «ж» с завитком. Молодая, небось. Из тех, что пишут записки от руки и рисуют кривые сердечки — потому что им так кажется романтичным.
Нина повернулась на бок.
Двадцать восемь лет она знала этого человека. Знала, что он не переносит лук в супе. Что после дождя у него ноет колено — старая травма. Что он никогда не говорит люблю первым, но всегда, уходя, оборачивается в дверях.
Утром она достала листок ещё раз — при дневном свете.
И вдруг заметила то, чего не увидела сразу.
В правом углу — маленькими буквами — папочка.
Нина опустила листок на стол.
Села.
За окном Клавдия Степановна кормила голубей. Бросала хлеб — методично, по кусочку. Голуби толкались, не делились.
Папочка.
Нина закрыла глаза.
Младшая. Катька. Ей тридцать один, но почерк с детства — круглый, буква «ж» с завитком. Она всегда так писала — Нина сама учила её держать ручку.
Она сидела на кухне одна.
Чайник давно закипел и отключился.
Катька приехала в субботу — без звонка, как всегда. Влетела в прихожую, бросила куртку мимо вешалки.
— Мам, у вас есть чего поесть? Я с утра маковой росинки не видела.
— Борщ вчерашний.
— О, борщ — это святое.
Она уже гремела в холодильнике. Нина стояла в дверях кухни и смотрела на дочь. Та же чёлка. Тот же жест — откидывает волосы левой рукой.
— Кать.
— М?
— Ты папе записку оставляла?
Катька обернулась с кастрюлей в руках. Помолчала секунду.
— Какую записку?
— В пиджаке нашла. Жду тебя, скучаю. Сердечко.
Дочь поставила кастрюлю. Медленно.
— Ты думала… — Она не договорила. Посмотрела на мать. — Мам. Ты что, правда подумала…
— Я ничего не подумала.
— Неправда.
Они смотрели друг на друга. Борщ стоял на плите, никем не зажжённый.
— Мы с ним поругались, — сказала Катька тихо. — В прошлый вторник. Я сказала, что он лезет не в своё дело. Он сказал, что я неблагодарная. Я хлопнула дверью. — Она взяла ложку, повертела в руках. — Записку сунула ему в карман, когда он в среду заехал за инструментом. Думала, сам найдёт и позвонит. Он не позвонил.
— Он не нашёл, — сказала Нина. — Я нашла.
Катька смотрела на неё.
— Ты всю ночь не спала?
Нина не ответила. Подошла к плите, зажгла конфорку.
— Садись. Борщ греется.
— Мам.
— Садись, говорю.
Катька села. Помолчала. Потом:
— Он тебе изменял когда-нибудь?
Нина помешала борщ.
— Откуда мне знать.
— Ну… ты же чувствуешь. Двадцать восемь лет.
— Двадцать восемь лет, — повторила Нина, — это значит, что ты перестаёшь чувствовать и начинаешь просто знать. Как таблицу умножения. — Она разлила борщ по тарелкам. — А я вчера поняла, что некоторые страницы давно не открывала.
Катька взяла ложку. Не ела.
— Страшно?
— Борщ остынет, — сказала Нина.
Гена вернулся в шесть. Снял ботинки в прихожей — аккуратно, носок к носку. Катька к тому времени уже уехала, но атмосферу оставила — как форточку открытую в мороз.
— Катька была? — спросил он, заходя на кухню. Учуял борщ.
— Была.
— Чего приезжала?
— Так. Поела.
Он потянулся к хлебнице. Нина стояла у окна. Клавдия Степановна давно ушла, голуби тоже разлетелись, двор был пустой и серый.
— Гень.
— М.
— Сядь.
Он обернулся. Что-то в её голосе — не тон, не громкость, что-то другое — заставило его поставить хлеб обратно.
Сел.
Нина положила на стол листок. Разглаженный, уже мягкий от того, что она его столько раз складывала и разворачивала.
Гена посмотрел. Взял. Прочитал — хотя там было всего шесть слов и одно кривое сердечко.
— Это Катькин почерк, — сказал он.
— Я знаю.
— Тогда зачем…
— Потому что я не знала. Сутки не знала.
Он молчал.
— Я мыла посуду, — сказала Нина. — Ложилась спать. Утром кофе варила. И всё время думала — ну вот, значит, вот оно. Двадцать восемь лет, и вот оно.
— Нин…
— Подожди. — Она не повысила голос. — Я не плачу. Просто скажи мне одну вещь.
Он смотрел на неё. Серьёзно, без защиты.
— Спрашивай.
— Ты вообще помнишь, когда последний раз говорил мне, что скучаешь? Не как дела, не борщ хороший. Вот так — просто взял и сказал?
Гена открыл рот. Закрыл.
За окном прошла машина. Фары мазнули по потолку.
— Не помню, — сказал он наконец.
— Вот и я не помню, — сказала Нина тихо. — И когда я нашла эту записку — я не сразу испугалась, понимаешь? Сначала была секунда, одна секунда, когда я подумала — хоть кто-то ему пишет такое. Хоть кто-то скучает.
Гена смотрел на стол.
— Ты скучала по мне?
— Ты рядом сидишь каждый вечер.
— Это не ответ.
Нина взяла листок. Снова сложила вчетверо.
— Я скучала по тому, как ты оборачивался в дверях. Раньше всегда оборачивался. — Она помолчала. — Когда перестал — я даже не заметила. Просто привыкла, что дверь закрывается и всё.
Гена долго молчал. Потом встал. Подошёл к окну — встал рядом с ней, плечом к плечу, смотрел на тот же пустой двор.
— Я Катьке так и не позвонил, — сказал он. — Нашёл бы записку — позвонил бы сразу.
— Позвони сейчас.
— Позвоню. — Пауза. — Нин.
— Что.
— Я скучаю. — Он не повернулся, смотрел в окно. — Вот так. Просто говорю.
Нина не ответила сразу. Стояла, смотрела на серый двор, на фонарь, который уже зажёгся над воротами.
— Чай будешь? — спросила она наконец.
— Буду.
Она пошла ставить чайник. Он остался у окна ещё на минуту. Потом достал телефон — набрал Катьку.
Катька приехала через сорок минут. Позвонила в дверь — хотя ключи были.
Гена открыл.
Они стояли в прихожей — отец и дочь, оба молчали, оба смотрели куда-то мимо друг друга. Потом Катька сказала:
— Ты нашёл записку.
— Мама нашла.
Катька посмотрела в сторону кухни.
— Пап, она думала…
— Знаю.
— И что?
Гена взял куртку из её рук. Повесил на вешалку — аккуратно, на крючок, который всегда был Катькиным с детства.
— Ничего. Чай пьём.
На кухне Нина уже разлила по кружкам. Три штуки — будто знала.
Катька села. Обхватила кружку ладонями.
— Мам, прости. Я не думала, что так выйдет.
— Всё хорошо.
— Не всё хорошо, ты же…
— Катя. — Нина поставила сахарницу на стол. — Всё хорошо. Иногда надо, чтобы что-то напугало — просто чтобы понять, что оно у тебя есть.
Катька смотрела на родителей по очереди. На мать — спокойную, с кружкой в руке. На отца — который вдруг встал, подошёл к двери, обернулся.
— Гень, ты куда? — спросила Нина.
— Никуда. — Он чуть улыбнулся. — Просто так.
Нина посмотрела на него. Он стоял в дверях кухни — с этой своей тихой улыбкой, с сединой у висков — и смотрел на неё.
Катька переводила взгляд с одного на другого.
— Вы вообще нормальные? — спросила она.
— Садись пить чай, — сказала Нина.
И он сел.
