— Соли не дам. И не проси.
Нина Степановна захлопнула дверь так, что с вешалки слетела чья-то куртка. Постояла. За стенкой зашаркали тапочки — это Зинаида Павловна, соседка с третьего года, поплелась обратно к себе.
Нина прошла на кухню, встала у окна. Двор пустой, только кошка гоняла пакет у мусорки.
Соли не дам.
И правильно.
Три года назад эта самая Зинаида рассказала всему подъезду, что Нинин сын Колька бросил жену с ребёнком. Со смаком рассказала, в деталях, с добавками от себя. Нина тогда два месяца глаза прятала, когда в лифт заходила.
А теперь — соли ей.
На плите кипел суп. Нина помешала, попробовала. Пересолила. Усмехнулась — вот ведь.
Телефон тренькнул. Колька.
— Мам, ты чего Зинаиде Павловне дверь перед носом захлопнула? Она мне написала.
— Написала она. — Нина отставила ложку. — Откуда ты у неё в контактах?
— Ну, я когда приезжал, она попросила номер, на случай если тебе плохо станет…
— Мне прекрасно. Передай ей.
— Мам.
— Колька, у меня суп убегает.
Суп никуда не убегал. Нина просто стояла и смотрела в стену, где висел старый календарь за позапрошлый год. Сняла его наконец, скрутила в трубочку, бросила под раковину.
За стенкой у Зинаиды что-то грохнуло.
Грохот не повторился. Нина подождала — тишина.
Налила себе чаю, села к столу. Достала из ящика старую записную книжку — не за тем, чтобы что-то найти, просто руки захотели чем-то заняться. Полистала. Там был телефон мужа, Серёжи. Семь лет, как его нет, а она всё не вычеркнула.
Не вычеркнула и не вычеркнет.
В дверь позвонили.
Нина не пошевелилась. Второй звонок, длинный, настойчивый. Она поставила чашку, прошла в прихожую, посмотрела в глазок.
Зинаида. Стоит, руки сложены на животе, смотрит в дверь — будто знает, что на неё смотрят.
— Нина Степановна, я слышу, что ты там.
— И что?
— Поговорить надо.
— Поговорили уже. Три года назад на весь подъезд.
За дверью — пауза. Потом:
— Я тогда не так сказала, как надо было.
Нина открыла. Зинаида стояла в стареньком халате, волосы наспех прибраны. На лице — не то виноватость, не то упрямство. Не разберёшь.
— Заходи, — сказала Нина. — Только соли всё равно не дам.
Зинаида вошла, огляделась — как всегда, цепким взглядом, по привычке. Нина это заметила, но промолчала. Указала на табуретку у стола.
— Садись. Чай будешь?
— Буду.
Молчали, пока закипал чайник. Зинаида вертела в руках угол халата — туда-обратно, туда-обратно.
— Я тогда не со зла, — начала она наконец.
— Ага. — Нина поставила перед ней чашку. — С добра, значит.
— Ну вот, ты сразу…
— Зина. — Нина села напротив. — Ты Ларисе из второго сказала, что Колька алименты не платит. Лариса — Вере с пятого. Вера — всем остальным. Я это к чему?
— К чему?
— К тому, что не со зла — это когда промолчала. А ты рассказала.
Зинаида обхватила чашку двумя руками, смотрела в чай.
— Моя Танька тоже через такое прошла. Муж ушёл, ребёнок маленький. Я, наверное, на твоего Кольку и злилась — за неё.
Нина не ответила сразу. Встала, подошла к окну. Кошка у мусорки уже ушла. Двор совсем пустой.
— Это твоя Танька. А Колька — мой сын.
— Знаю.
— Вот и всё, что надо было понять.
За окном хлопнула чья-то форточка. Зинаида поставила чашку.
— Нин. Я всё-таки зашла за солью. У меня котлеты стынут.
Нина повернулась от окна. Посмотрела на Зинаиду — долго, молча. Та не отвела взгляд, только пальцы снова нашли край халата.
— Котлеты, значит.
— Котлеты.
— Зина. Ты три года со мной не разговаривала. Три года мимо — голову отворачивала. А тут котлеты.
— Ну и ты со мной не разговаривала!
— Я?! — Нина даже шагнула вперёд. — Я здоровалась каждый раз! Каждый раз, слышишь? А ты в лифте в телефон смотрела, будто там что-то интересное.
Зинаида открыла рот, закрыла. Потом всё-таки:
— Мне стыдно было.
— Вот как.
— Да. Вот так. Стыдно. — Она встала с табуретки, и вдруг стала выше ростом — или просто расправила спину. — Я наговорила лишнего, потому что дура была. Потому что за Таньку болело, а под руку ты попалась со своим Колькой. Нехорошо вышло. Говорю — стыдно.
Нина стояла посреди кухни. Слова Зинаиды легли как-то неожиданно — не туда, куда она готовилась их принять.
— Стыдно ей.
— Стыдно.
Тишина. На плите суп булькнул — тихо, почти вопросительно.
— И котлеты у тебя стынут, — сказала наконец Нина.
— Стынут.
Нина открыла шкафчик над раковиной. Достала пачку соли — початую, с завёрнутым уголком. Поставила на стол между ними.
— Бери.
Зинаида взяла пачку. Помяла в руках.
— Нин. Ты это… заходи как-нибудь. Котлеты-то у меня хорошие.
— Знаю, что хорошие. Запах на весь этаж.
— Заходи?
Нина отвернулась к плите. Помешала суп.
— Посмотрим.
Зинаида ушла. Нина слышала, как за стенкой хлопнула дверь — не сердито, просто закрылась.
Суп был готов. Она налила тарелку, села к столу, взяла ложку. Попробовала.
Всё равно пересолен.
Усмехнулась — поставила тарелку в сторону, налила ещё чаю. За окном начинало темнеть, фонари во дворе зажглись один за другим.
Телефон тренькнул. Колька снова.
— Мам, ну что там?
— Ничего. Соль дала.
— Соль? Ты же сказала…
— Колька, я знаю, что сказала.
— Ну и как она?
Нина посмотрела в окно. Двор, фонари, скамейка у подъезда — пустая.
— Котлеты у неё хорошие, говорит.
— И что?
— И ничего. Посмотрим.
Она убрала телефон, взяла чашку, пошла в комнату. На диване лежал старый плед — Серёжин ещё. Села, укрылась, включила телевизор, сразу убавила звук.
За стенкой у Зинаиды что-то зашкворчало. Котлеты.
Нина потянула плед повыше. Не простила — нет. Но пачку соли отдала. Иногда это и есть первый шаг. Маленький, солёный, почти незаметный.
Но шаг.
