— Вставай. — Надя тронула мужа за плечо. — Вставай, говорю!
Серёжа не пошевелился. Только засопел громче, натянул одеяло на ухо.
— Серёга! — она уже не шептала. — Там звонят!
Два часа ночи. За окном ни звука, только снег шуршит по стеклу. А в дверь — снова. Коротко, требовательно.
Муж сел на кровати. Уставился в темноту.
— Кто это ещё в такую пору?
— Откуда я знаю? Твои, поди.
— Почему сразу мои?
— Потому что мои в Тамбове. — Надя встала, накинула халат. — Иди открывай. Это ты им давал наш адрес.
Серёжа поплёлся в коридор, щурясь от света. Надя встала в дверях кухни, скрестила руки… нет. Взяла со стола чашку, начала вертеть в руках.
За дверью послышались голоса. Мужской. И — она сразу узнала — ещё один. Женский, низкий, чуть хрипловатый.
Лариса.
Сноха.
— Надюш, это мы! — донеслось из коридора голосом Серёжиного брата Кости. — Ты уж прости, поздно получилось!
Надя поставила чашку. Медленно.
На пороге стояли двое — Костя с огромной сумкой и Лариса, замотанная в шарф, с видом человека, которому все должны.
— Ну вот, — сказал Костя и широко улыбнулся. — Добрались!
— Откуда? — спросила Надя.
— Из Воронежа! Автобус сломался, потом пересадка… Три часа на вокзале сидели, представляешь?
— Не представляю. — Надя посмотрела на Серёжу. — Ты знал?
Муж открыл рот. Закрыл.
— Серёж, ты звал их?
— Я… Костя говорил, что, может, заедут.
— «Может».
— Ну вот, заехали! — Костя уже разматывал шарф. — Надюш, у тебя чайник есть? Мы замёрзли как собаки.
Лариса прошла мимо неё в кухню — молча, не здороваясь, — и села на стул. Стянула сапоги прямо там, у стола.
— Лар, — сказала Надя, — прихожая вон там.
— Ничего, здесь удобней.
Надя смотрела на сапоги. На линолеум. Потом пошла ставить чайник.
— Мы ненадолго, — сказал Костя, обжигаясь чаем. — Дня на три, не больше.
— Три дня, — повторила Надя.
— Ну, может, четыре. Нам тут кое-что порешать надо, по делам. — Он махнул рукой. — Серёж, ты же не против?
Серёжа посмотрел в свою кружку.
— Надо с Надей…
— Надя не против, — сказала Лариса, не поднимая глаз от телефона. — Надя добрая.
Надя обернулась к ней.
— Это ты про кого?
— Про тебя. — Лариса пожала плечом. — Ты всегда всех принимаешь. Серёжа говорил.
— Серёжа много чего говорит. — Надя повернулась к мужу. — Иди постели им в зале. Диван знаешь где.
— Надюш…
— Иди, говорю.
Когда он вышел, Лариса наконец оторвалась от телефона.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Ну, напряжённая. Мы же не чужие.
— Час ночи, Лара.
— Два, — поправил Костя.
— Тем более, — сказала Надя.
В половине третьего она лежала и смотрела в потолок. Из зала доносился Костин смех — он что-то смотрел на телефоне без наушников. Серёжа лежал рядом, притворялся, что спит. Надя это чувствовала по дыханию — слишком ровному, слишком старательному.
— Серёж.
Тишина.
— Серёжа, я знаю, что ты не спишь.
Он повернулся.
— Ну чего?
— Когда ты собирался мне сказать?
— Я думал, они не приедут.
— Но они приехали.
— Ну приехали. Костя — мой брат.
— Я в курсе. — Надя села. — Мне завтра на работу в восемь. Тебе тоже. А твой брат ржёт там, как…
— Тише.
— Не тише! — но она всё равно понизила голос. — Серёж, почему ты меня не спросил?
Он помолчал.
— Неудобно было отказывать.
— Ему неудобно. А мне, значит, удобно?
— Надь…
— И Лариса эта со своими сапогами. Прямо на кухне! Я ей говорю — прихожая вон, она сидит как…
— Она устала.
— Мы все устали!
Из зала смех стих. Потом — тихие шаги. Надя умолкла.
Лариса заглянула в дверь:
— Воды можно взять?
— Кухня открыта, — сказала Надя.
— Я знаю. Просто спросила.
Пауза.
— Слушайте, — Лариса облокотилась о косяк, — вы из-за нас не ругайтесь.
— Мы не ругаемся, — сказал Серёжа.
— Ага. — Лариса усмехнулась. — Слышно же всё, стены картонные. — Она помолчала. — Костя утром к нотариусу. Быстро всё решим и уедем. Правда.
— Нотариус — это хорошо, — сказала Надя.
Лариса на неё посмотрела. Надя — в ответ.
— Ладно, — сказала Лариса и ушла.
Утром Надя встала в семь. На кухне уже жарила яичницу Лариса — в её халате.
Надя остановилась в дверях.
— Это мой халат.
— Я взяла в ванной, он висел. — Лариса перевернула яйцо. — Хочешь яичницу?
— В моём халате ты жаришь яичницу на моей кухне.
— Ну да.
— Лара. — Надя подошла к плите. — Мы, конечно, рады гостям.
— Слышу прямо как рады.
— Но. — Надя сняла сковороду с огня. — Халат — вон там крючок. Для гостей. Видишь — другой цвет, другой размер. Специально.
Лариса смотрела на неё секунду. Потом вдруг хмыкнула — неожиданно, по-настоящему:
— Ты, Надь, странная. Другая бы промолчала.
— А я не другая.
— Заметно. — Лариса всё-таки пошла переодеваться. С порога бросила: — Яичница на плите. Не пережарь.
Надя смотрела ей вслед. Взяла лопатку.
Из комнаты уже слышался Серёжин голос — разговаривал с братом. Смеялся.
Надя положила яичницу на тарелку. Поставила на стол.
За окном было серое февральское утро, снег, автобус внизу. Самый обычный день.
Три дня, сказал Костя.
Может, четыре.
Ладно, — подумала Надя и пошла будить мужа.
