Эльвира догадывалась, что ей муж изменяет, терпела, надеялась — перебесится. Закончатся его «командировки», но нет.
— Не зря говорят, что я судьбу матери повторяю, — думала она. — Догадываюсь, а голову прячу в песок, как страус, трусливый страус, — в моменты прозрения она упрекала себя.
Потом проклинала разлучницу, плакала, когда Сергей уезжал в очередную «командировку». Плакала, но так, чтобы сын не видел.
У ее матери Татьяны не сложилась судьба, поэтому Эльвира надеялась, что каким-то чудом с ней такое не повторится. Уверяла себя, что Сергей вдруг станет лучшим мужем на свете. Поэтому к возвращению мужа следы бессонных ночей тщательно скрывала под косметикой, примеряла улыбку и маску счастливой жены.
— Сереженька, а мы тут без тебя скучали, ну сколько тебя еще будут гонять по командировкам, — щебетала она.
Надеялась, что Сергей однажды скажет:
— Все, больше никаких командировок, — но муж все ездил и ездил.
Эльвира сидела на кухне, сжимая остывшую кружку чая, и смотрела на дождь за окном. Ровно в восемь вечера пришло сообщение от мужа: «Сегодня не жди, совещание затянется». Она не ответила. Не потому, что нечего было сказать, просто все слова давно превратились в тяжелый ком в горле. Она помнила этот вкус измены: горький и обидный.
До свадьбы Сергей был другим. Или нет? Эля уже путалась в воспоминаниях. Сначала «командировки» раз в месяц, потом раз в две недели, а теперь каждую неделю. Идеальный график для двойной жизни. Она не проверяла его телефон, а зачем, если ложь уже висела в воздухе, как запах чужих духов, который он приносил на воротнике рубашки. Он объяснял это новым освежителем в машине. Она молча кивала.
Эльвира помнила со слов матери, как она терпела все похождения ее отца. А потом еще десять лет жила с ним под одной крышей, делая вид, что ничего не было.
— Ради тебя жила, хотела чтобы у тебя был отец, — говорила тогда мать.
Эльвира тогда поклялась, что никогда не станет такой. Никогда.
И вот она сидит на той же самой кухне, только обои другие, а унижение то же. Она перебирает в голове последний год: как перестала смеяться, как начала бояться понедельников, потому что в понедельник он всегда уезжал в командировку, как научилась спать на своей половине кровати, не касаясь его спины. Она терпела. Надеялась, что перебесится. Что сорок лет — это последний рубеж, после которого мужчины остепеняются. Что, может быть, если она похудеет, станет мягче, перестанет задавать вопросы, он останется.
Ничего не изменилось.
В три часа ночи она услышала, как щелкнул замок. Он старался идти тихо, но запнулся о собственные ботинки в прихожей. Жена не вышла. Не спросила, как прошло совещание. Просто лежала в темноте и слушала, как он раздевается, как сбрасывает джинсы на пол, как крадется в душ, смыть чужой запах.
— Ну что, мама, — прошептала она в подушку, — твоя дочь теперь тоже умеет терпеть.
А утром он с похмельной улыбкой поцеловал ее в щеку и спросил:
— Что у нас на завтрак?
Эльвира вдруг поняла одну простую вещь. Она не мать. Она вообще не обязана повторять ничью судьбу…
История матери Татьяны была не красивой, как и она сама. Она себя никогда не считала красивой, и это было так, была обыкновенной простушкой. Это она усвоила давно, когда одноклассники нарисовали табличку «самая серая мышь» и торжественно вручили на последнем звонке.
Смеялись, конечно. Все превратили в шутку. Но правда колола. Волосы мышиного цвета, брови ниточкой, фигура угловатая, как вешалка. Даже платье выпускное сидело на ней мешком, сколько ни ушивай.
В институте на нее парни не смотрели. Там было много симпатичных и шустрых девчонок, а она комплексовала и вела себя, как мышка. На работе та же история. Татьяна привыкла быть фоном, той самой тихой дежурной, которая варит кофе всем, а себе наливает последней. Была простенькой, невзрачной женщиной, неброская внешность и характер будничный, без романтики, спокойная. Она жила с мамой в двушке на окраине и к тридцати годам почти смирилась, что судьба у нее — одиночество и серые будни. В общем-то брак Татьяну не интересовал.
Аркадий работал в том же троллейбусном управлении, в ремонтной мастерской слесарем. Жил один, несмотря на то, что ему уже за сорок, оставался холостяком. Он желал свободы. Крутил романы направо и налево. О нем ходило много слухов.
Он пришел к ним в бухгалтерию по какому-то своему вопросу, крупный, с тяжелым подбородком и глазами, которые смотрели так, будто раздевали. Ему было сорок семь лет. Многие женщины на него оглядывались, яркие, накрашенные, с уверенной походкой. А он вдруг выбрал Татьяну. Она вначале не поверила. Но Аркадий объяснил:
— Ты тихая, с тобой спокойно. Из тебя, наверное, получится хорошая жена.
Татьяна растаяла. Кто бы на ее месте не растаял? Первый мужчина, который ее вообще заметил. Он ухаживал просто, цветы не дарил, не водил в ресторан, но однажды подарил серую шубу, под цвет ее волос.
— Тебе пойдет, — сказал он, и правда пошла.
Мать отговаривала:
— Дочь, очнись, Аркашка — бабник. Всю жизнь меняет женщин, как перчатки. Ты не первая, не последняя. Об этом все знают.
Но Татьяна не слушала. Ей казалось, что она особенная, если он в сорок семь лет решил остепениться ради нее. Ради ее тишины и покоя. Она верила, что любовь — это когда тебя выбрали из толпы, пусть даже второй, третьей, десятой очередью.
Предложение руки и сердца было неожиданностью для всех, даже для самого Аркадия. Он ведь до Татьяны и не думал жениться. Но вдруг захотелось, чтобы его дома ждали. Коллеги и друзья никак не могли понять, что он нашел в своей Тане, невзрачная она. А он отвечал, что устал от красавиц и наконец встретил ту, которая станет хорошей женой.
Была ли это для него любовь, об этом никто не знает. Но Татьяна влюбилась в него без оглядки, и замуж пошла, не раздумывая. Не мечтала о счастье, а оно случилось.
Свадьба была скромной, так решил Аркадий. Расписались, посидели в кафе с парой коллег, и всё. Медовый месяц прошел хорошо, он был нежным, почти заботливым. Потом начались командировки. Он уезжал на три дня или неделю, возвращался чужой, уставший, целовал в лоб и утыкался в телевизор. Татьяна терпела. Родила дочку Эльвиру маленькую, темноволосую, с живыми глазами. Думала, теперь точно привяжется. Мужчина должен быть привязан к ребенку, разве нет?
Элечке было четыре месяца, когда Татьяна случайно увидела у соседнего дома на скамейке мужа. Аркадий сидел, обняв женщину яркую, рыжую. Она смеялась и поправляла ему воротник. Он не отстранился. Татьяна стояла с коляской посреди двора, они ее не видели.
Дома она не плакала. Она покормила Элю, уложила спать, нарезала салат, муж любил оливье, и села ждать. Аркадий пришел поздно. Увидел ее на кухне грустную, тусклую, невзрачную, с красными глазами, и не спросил, что случилось. А просто сказал:
— Ты же знала, за кого шла.
Татьяна знала. Мать предупреждала, сердце подсказывало, но она сделала вид, что все хорошо. Десять лет делала вид, терпела. Аркадий ушел через десять лет. Собрал чемодан не тот, что подарила Татьяна на годовщину, а старый, кожаный, с медными заклепками. Поцеловал Элю в макушку. Татьяне не сказал ничего. Только в дверях обернулся:
— Алименты буду переводить. Не волнуйся, — и хлопнула дверь.
Татьяна осталась одна с девятилетней дочерью, с серой шубой на плечиках и с оливье в холодильнике. Она не плакала при Эле. Никогда. Она вообще разучилась плакать, словно слезы высохли навсегда. Она повторяла себе:
— Сама виновата. Знала, на что шла.
Эльвира росла, и Татьяна смотрела на нее. Девочка была красивая, похожа на отца, с резкими скулами и большими глазами. Татьяна боялась, что дочь повторит ее путь. Что тоже выберет мужчину, который старше, невнимательнее, который будет уходить по ночам. Она учила Элю:
— Дочка, будь умнее. Не будь как я.
ответ она знала, сама согласилась, сама пошла на это
Но что значит «не будь», если ты сама не знаешь, как по-другому? Иногда ночью, когда Эля спала, Татьяна доставала старый альбом с фотографиями. Вот она в институте, серое платье, коса, испуганные глаза. Вот свадьба, она в фате, а Аркадий смотрит куда-то в сторону, где, возможно, уже стояла та рыжая. Вот Эля в годик улыбается, тянет руки к отцу, которого не видно в кадре.
Татьяна закрывала альбом и думала:
— За что мне такая судьба?
Но ответ знала, сама согласилась, сама пошла на это. За то, что сказала «да», когда всё внутри кричало «нет, он не твой, никогда не будет твоим».
И когда спустя много лет Эля позвонила ей и сказала:
— Мам, мне кажется, Сережа изменяет, — Татьяна молчала долго. А потом выдохнула:
— Уходи, дочка. Не повторяй меня. Не будь как я.
Эльвира не ушла тогда. Но мать уже знала, что однажды уйдет…
Пока Сергей брился, мылся в ванной, она достала с антресолей чемодан, собрала свои некоторые вещи. Хорошо, что сын уже взрослый и не жил с ними, она всегда боялась, что сын узнает об изменах отца и обидится.
Эльвира написала мужу сообщение на телефон, который лежал на тумбочке в коридоре: «Я уехала в командировку навсегда. Живи, как хочешь».
Дверь ванной так еще и не открылась, когда Эльвира захлопнула за собой входную дверь.
