— Люда, ну что тебе стоит? Неделю всего, — Виктор не смотрел на жену. Он перебирал пульты на журнальном столике, один за другим, будто среди них прятался ответ на вопрос, который он не хотел слышать. — Анжелика в тяжёлой ситуации.
Людмила застыла у плиты. Фартук в мелкий горошек вдруг показался ей лишним. Она сняла его и повесила на крючок у холодильника. Медленно. Потом повернулась.
— Витя, она всегда в тяжёлой ситуации. Уже двадцать лет.
— Это моя сестра.
— Я помню, кто она тебе.
Виктор наконец поднял голову. У него было лицо человека, который заранее знает, что проиграет, и всё равно идёт в бой.
— Она поссорилась с Геннадием. Ей буквально некуда идти.
— А к подругам?
— У неё нет таких подруг, которые пустят.
Людмила подошла к окну. Ноябрь уже набросил на двор серую шаль. Деревья стояли голые, мокрые, и асфальт блестел от недавнего дождя. В такую погоду никуда не хочется. Даже в магазин. А тут — принимай гостью.
— Неделю, — сказала она.
— Неделю, Люда. Максимум.
Она не ответила. Просто вернулась к плите и помешала борщ. Борщ уже не требовал внимания, он давно был готов, но руки должны были что-то делать.
Анжелика приехала на следующий день с двумя чемоданами и большой клетчатой сумкой, из которой торчало что-то в полиэтилене. Она вошла в прихожую, огляделась и сказала:
— Господи, здесь ничего не изменилось.
Это был дом её матери. Виктор получил квартиру в наследство. Анжелика тогда уже жила с одним своим мужчиной, потом с другим, потом с третьим. Квартира досталась брату. Анжелика, кажется, никогда до конца с этим не смирилась.
— Проходи, — сказала Людмила. — Комната готова.
— Ой, только не маленькая, ладно? У меня в маленькой клаустрофобия.
— Большая занята, Анжела. Мы там спим.
— Ну и что? Я буду приходить поздно. Вы меня даже не почувствуете.
Виктор кашлянул.
— Анжелика, маленькая комната нормальная. Там диван хороший.
— Хорошо, хорошо, — Анжелика махнула рукой и потащила чемодан по коридору.
Людмила смотрела ей вслед. Анжелике было сорок четыре года. Она носила яркие кольца на всех пальцах и красила волосы в цвет, который сама называла «шоколад», хотя Людмила бы назвала его иначе. Анжелика не работала принципиально. Она объясняла это тем, что у неё «творческая натура», хотя никакого творчества за ней замечено не было, если не считать умения превращать чужое терпение в рваные клочки.
Первые три дня прошли почти тихо. Анжелика вставала в полдень, грела себе чай, оставляла кружку в раковине и уходила куда-то до вечера. Вечером ела то, что оставалось от ужина. Людмила готовила на троих, хотя не обязана была.
На четвёртый день она обнаружила, что запасы сахара кончились. Потом пропала заварка, которую она привезла с собой из командировки, хорошая, рассыпная. Потом исчезло масло для жарки. Людмила не считала по привычке. Она вообще не привыкла считать в собственном доме.
Но это был не её дом. Это она понимала всегда, просто редко об этом думала.
— Анжелик, ты, может, когда в магазин выходишь, купишь хлеб и молоко? — спросила она как-то утром.
Анжелика складывала губы бантиком. Это была её фирменная гримаса, когда она хотела показать, что ей неловко говорить «нет».
— Люда, у меня сейчас просто нет наличных. Вот Гена переведёт, и я сразу же…
— Карта есть?
— Карта заблокирована. Там история долгая.
Людмила кивнула и пошла в магазин сама. Она шла по мокрому тротуару, мимо гастронома с мутными витринами, мимо аптеки, где всегда очередь, и думала, что уже много лет вот так и живёт. Что-то делает молча, потому что если не она, то никто.
Виктор был неплохим человеком. Это важно сказать сразу, чтобы было понятно. Он не скандалил, не пил, ходил на работу, изредка чинил кран. Но он умел не замечать. Это его главный талант. Людмила мыла, готовила, платила за коммуналку из своей зарплаты, вела бухгалтерию дома так же аккуратно, как на работе, и Виктор всё это воспринимал как погоду. Погода есть, и хорошо. Никто не благодарит небо за то, что не льёт.
Прошла неделя. Потом вторая.
Анжелика никуда не спешила. Она принесла из машины ещё одну сумку. Потом ещё. В маленькой комнате стало тесно. Она попросила поставить туда ещё одну полку.
— У нас нет лишней полки, — сказала Людмила.
— Ну, из коридора можно переставить. Там она вообще никому не нужна.
— Мне нужна.
— Зачем?
— Для вещей.
Анжелика посмотрела на неё с таким видом, будто Людмила только что произнесла что-то странное. Будто само слово «мне» здесь звучит как-то неуместно.
Виктор в тот вечер молчал долго. Потом сказал:
— Люда, ну не надо обострять.
— Я не обостряю. Я говорю про полку.
— Это мелочь.
— Я знаю, что мелочь. Именно поэтому я не хочу её переставлять.
Он ушёл смотреть телевизор. Людмила вымыла посуду и легла спать пораньше. Через стену слышался смех Анжелики. Она с кем-то разговаривала по телефону до половины второго ночи.
В бухгалтерии, где работала Людмила, был новый директор. Молодой, въедливый, любил переделывать отчёты по три раза. Людмила переделывала без разговоров. Она умела терпеть и на работе, и дома. Это умение вырабатывалось годами и сидело в ней так глубоко, что она уже не могла вспомнить, когда в последний раз сказала кому-то громко: нет, это неправильно, я так не буду.
Коллега Нина однажды спросила её:
— Люда, ты почему всегда такая спокойная?
— Устаю, наверное.
— Или терпеливая очень.
— Может быть.
Нина была женщиной с характером. Она дважды разводилась и ни разу не плакала об этом на работе. Людмила её уважала, но немного не понимала. Такая порода людей ей казалась другой, не её.
Анжелика к концу третьей недели освоилась настолько, что стала делать замечания. Не прямо, нет. Она умела это делать через воздух, как будто говорила сама с собой.
— Борщ сегодня кисловат, — сказала она однажды, сидя за столом.
Людмила не ответила.
— Я просто говорю. Мама всегда клала чуть больше свёклы.
— Я помню, как готовила Нина Павловна.
— Ну вот. А у тебя по-другому.
Виктор смотрел в тарелку. Он не сказал ничего. Людмила взяла свою кружку. Старая кружка с отколотым краешком, она досталась ей от свекрови случайно, Нина Павловна дала её под компот во время одного застолья, а потом сказала: забирай, она уже щербатая. Людмила её хранила. Не из сентиментальности. Просто привыкла.
— Кружка эта мамина, — вдруг сказала Анжелика.
— Нина Павловна мне её отдала.
— Ну, «отдала». Просто не заметила, что ты взяла.
Людмила поставила кружку на стол. Тихо. Без стука.
— Анжелика, твоя мама сама мне её дала. В тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Ты тогда жила в Самаре.
Анжелика пожала плечами. Бантиком губы, взгляд в сторону.
— Ладно, не хотела тебя обидеть.
Прошёл месяц. Анжелика однажды спросила у брата, можно ли к ней «зайти подружке». Виктор сказал: конечно. Подружка просидела до полуночи. Потом пришла другая подружка, уже без предупреждения, в субботу утром, когда Людмила ещё не причесалась. Людмила вышла на кухню в халате и обнаружила там незнакомую женщину в полосатых леггинсах, которая жарила яйца на её сковородке.
— Здрасьте, — сказала женщина. — Я Оля. Желькина подруга.
— Вижу, — сказала Людмила.
Она налила себе воды и ушла обратно в спальню. Вот так она и жила теперь. В собственной кухне сначала смотришь, не занята ли она.
Виктор всё это время был как-то особенно занят на работе. Приходил поздно, ужинал молча, засыпал быстро. Людмила иногда смотрела на него ночью и думала, что он похож на человека, который закрыл глаза не потому что спит, а потому что так удобнее.
Она не ругалась с ним. Это было бы слишком просто. Вместо этого она просто делала всё своё. Ходила на работу. Считала кварталы. Заполняла декларации. Готовила ужин. Мыла за Анжеликой посуду, потому что та её не мыла. Протирала плиту от брызг чужого масла. Вешала назад полотенца, которые Анжелика кидала на табуретку.
Однажды в ноябре, во вторник, Людмила вернулась с работы в половину седьмого. Она открыла дверь своим ключом, разулась в прихожей и пошла на кухню поставить чайник. На кухне за столом сидел мужчина. Незнакомый. Крупный, в спортивной куртке, с телефоном в руке. На столе стояла начатая бутылка газированной воды и тарелка с остатками котлет. Людмилиных котлет, которые она оставила на вечер.
— Добрый вечер, — сказал мужчина, не вставая.
Людмила остановилась в дверях. За её спиной послышались шаги Анжелики.
— А, Люда, — сказала Анжелика. — Это Максим. Мой знакомый. Мы тут просто поговорить.
— В моей кухне, — сказала Людмила.
— Ну, кухня общая.
— Анжелика, — Людмила повернулась к ней. — Это не твоя квартира.
Анжелика подняла брови. Это у неё хорошо получалось. Брови поднялись высоко, и лицо сделалось таким, будто она слышит что-то совсем нелепое.
— Люда, это квартира Вити. Мамина квартира. Не твоя.
В прихожей хлопнула входная дверь. Пришёл Виктор. Он прошёл на кухню, увидел мужчину, кивнул ему.
— Привет. Виктор.
— Максим.
И всё. Как будто так и надо. Как будто незнакомый мужчина на кухне в чужом доме это совершенно обычное дело.
Людмила смотрела на мужа. Виктор снял куртку и повесил на спинку стула.
— Витя, — сказала она. — Можно поговорить?
— Да, конечно, — он пошёл за ней в коридор.
Людмила говорила тихо. Она всегда так делала, когда было важно.
— В моей кухне сидит чужой мужчина и ест мои котлеты.
— Люда…
— Я не хочу слышать «Люда» в таком тоне. Ответь мне по существу.
— Анжелика взрослый человек. Она имеет право…
— Нет. Подожди. Скажи мне сначала, ты слышал, что она сказала? Что квартира не моя?
Виктор потёр переносицу. Это он делал всегда, когда хотел потянуть время.
— Юридически квартира оформлена на меня. Ты это знаешь.
— Я живу здесь двадцать пять лет.
— Люда, это не значит…
— Что не значит? — голос у неё не стал громче, но что-то в нём изменилось. Стало тверже, что ли. — Что это не значит, Витя?
Он снова потёр переносицу.
— Может, тебе лучше пока пожить в Починках?
Починки. Её деревня. Деревянный дом, доставшийся ей от родителей. Она туда не ездила уже года три. Дом стоял там себе, закрытый, с заросшим огородом и прохудившейся крышей с одного края.
— Ты предлагаешь мне уехать из своего дома, — сказала Людмила. Это не был вопрос.
— Временно, Люда. Пока Анжелика не устроится.
— Анжелика не устроится никогда. Ты это знаешь.
— Я прошу тебя войти в положение.
Людмила долго смотрела на него. Двадцать пять лет. Она помнила, как они познакомились, ей было двадцать пять, ему двадцать восемь. Она помнила их первую квартиру, съёмную, с соседями за стеной. Помнила, как он болел гриппом и она варила ему куриный бульон. Помнила, как родился Алёша и они не спали трое суток по очереди. Много чего помнила. Двадцать пять лет это большое хозяйство памяти.
— Хорошо, — сказала она.
— Правда? — Виктор как будто не ожидал.
— Я уеду.
Она пошла в спальню. Достала чемодан с антресолей. Тот самый, с которым ездила в командировки. Открыла шкаф и начала складывать вещи. Без спешки, аккуратно. Рабочие брюки. Свитера. Две пары обуви. Документы из верхнего ящика. Рассыпную заварку, остаток. Фотографию Алёши в рамке.
Виктор стоял в дверях.
— Люда, зачем ты так сразу…
— Я еду сегодня.
— На ночь глядя?
— Витя, сейчас шесть вечера. До Починок два часа на автобусе.
— Я могу отвезти.
— Не надо.
Она собиралась методично. Так же методично, как закрывала квартал в бухгалтерии. Всё по местам, ничего лишнего, баланс сведён.
Анжелика заглянула в дверь.
— Куда-то собираешься?
— Да.
— Надолго?
Людмила не ответила. Она сняла с вешалки своё пальто. Тёмно-синее, немодное, но тёплое. Обмотала шею шарфом. Надела ботинки.
Связку ключей она положила на тумбочку у входа. Свой ключ от квартиры, ключ от почтового ящика и маленький брелок в виде кота, который подарил Алёша лет восемь назад.
Виктор смотрел на ключи.
— Люда, это же…
— До свидания, Витя.
Она взяла чемодан. Вышла. Дверь закрылась за ней с обычным щелчком, ничего особенного, просто замок.
На улице было около нуля. Влажный холод залезал под воротник. Людмила шла к остановке, чемодан катился за ней по мокрым плиткам. Она не оглядывалась. Смотрела вперёд, где горели фонари и ехали машины, и жил своей жизнью ноябрьский город.
В автобусе она сидела у окна. За стеклом мелькали огни, потом огни кончились и началась темнота. Дорога до Починок шла через лес и два маленьких посёлка. Людмила смотрела в темноту и думала о том, что ей надо будет протопить печь, потому что в доме наверняка холодно. И надо будет купить продуктов, в деревне есть маленький магазин. И надо будет позвонить Алёше.
Алёша жил в Питере, работал в айти-компании, звонил маме каждую неделю по воскресеньям. Он был хорошим сыном. Людмила не хотела его тревожить, поэтому решила, что расскажет не сразу. Сначала разберётся сама, а потом расскажет.
В Починках она оказалась в девятом часу вечера. Деревня была тихая, тёмная. Несколько домов горели окнами. Её дом не горел.
Она отыскала ключ в кармане чемодана, там, где всегда его держала. Открыла дверь. В нос ударил запах закрытого жилья: немного сырости, немного пыли, немного старого дерева. Не плохой запах. Просто давно закрытый дом.
Она нашла выключатель. Свет загорелся. Одна лампочка мигнула и погасла, вторая осталась гореть. Достаточно.
Людмила прошла на кухню. Плита газовая, баллон должен был ещё быть. Она открыла вентиль. Зажгла конфорку. Огонь появился. Значит, газ есть.
Нашла в шкафу пачку гречки и банку тушёнки, которая стояла там с позапрошлого лета. Поставила кастрюльку. Пока варилась гречка, она обошла дом с телефонным фонариком. Две комнаты. Веранда. Маленькая кладовка. В одном углу потолок пошёл пятном, это от той самой прохудившейся крыши. Но стены сухие. Пол держится. Печку надо будет проверить утром.
Она поела гречки прямо на кухне, стоя у окна. За окном была тьма и тишина. Ни машин, ни голосов, ни телевизора Виктора через стену, ни телефонных разговоров Анжелики до ночи.
Тишина.
Людмила вымыла тарелку. Нашла в шкафу старое одеяло. Легла.
Она заснула быстрее, чем ожидала.
Утром она позвонила на работу и взяла три дня за свой счёт. Нина Валентиновна, главный бухгалтер, спросила, всё ли в порядке. Людмила сказала: да, семейные обстоятельства, ненадолго. Нина Валентиновна сказала: хорошо, только отчёт не забудь к пятнице.
Потом Людмила обошла дом при дневном свете. Крыша действительно подтекала в одном месте. Забор покосился. Огород зарос подчистую. Но сам дом стоял крепко. Брус был хороший, отец строил на совесть.
В деревенском магазине она купила хлеб, масло, яйца, картошку и пачку чая. Продавщица, немолодая женщина с добрым лицом, спросила:
— Вы к Капустиным родственница?
— Нет. Я Капустина. Дочь Фёдора Николаевича.
— Господи, Людочка! Я вас в лицо не признала. Столько лет не приезжали.
— Давно, — согласилась Людмила.
— Надолго теперь?
— Посмотрим.
Три дня она занималась домом. Нашла в сарае инструменты. Почистила печную трубу, как отец учил. Растопила печь, дом нагрелся к вечеру. Убрала паутину. Помыла окна. Постирала занавески. Это была другая работа, не то что готовить ужин чужим людям. Это была работа для себя, в своём доме, в доме, который достался ей от отца и матери, который стоял здесь раньше, чем появился Виктор, и будет стоять после.
Виктор позвонил на второй день.
— Люда, ты как там?
— Нормально.
— Холодно, наверное.
— Печку протопила.
— Может, вернёшься? Анжелика… она всё понимает.
— Витя, ты позвонил узнать, как я, или ты позвонил по другому поводу?
Пауза.
— По обоим.
— Я нормально. До свидания.
Она убрала телефон. Продолжила мыть пол.
Алёша позвонил в воскресенье, как обычно.
— Мам, ты чего в деревне? Папа написал, что ты уехала.
— Папа написал тебе?
— Ну да. Спрашивал, всё ли у тебя нормально. Я и сам хотел узнать.
Людмила помолчала.
— Алёш, у нас с папой трудный период. Я пока здесь поживу.
— Долго?
— Не знаю.
— Мам, если что, я приеду. Или деньгами помогу.
— Я работаю. У меня всё есть. Не беспокойся.
— Как дом?
— Дом хороший. Только крышу надо починить и забор поправить.
— Я на Новый год приеду, починю.
— Приедешь?
— Конечно. Куда ж я денусь.
Она улыбнулась. Первый раз за несколько дней нормально улыбнулась, не вежливо и не через силу, а просто так.
Три дня превратились в неделю. Неделя в две. Людмила ездила на работу из Починок. Час сорок на электричке туда, час сорок обратно. Это было долго, но она нашла в этом что-то своё. Она сидела у окна и смотрела в поля, читала, которую давно не открывала книгу. Думала. Никто её ни о чём не просил.
В ноябре и декабре она занималась домом по выходным. Наняла местного мастера, Андрея Петровича, который был уже на пенсии, но руки имел умелые. Он перекрыл угол крыши. Починил забор. Помог поставить новые петли на ворота.
— Хороший дом, — сказал Андрей Петрович, осматривая сруб. — Фёдор Николаевич строил. Я помню.
— Вы знали отца?
— Как не знать. В одной бригаде работали, давно. Хороший был человек.
Людмила не привыкла к тому, чтобы люди просто так говорили хорошие слова. Без повода, без предупреждения. Она смутилась и стала смотреть на крышу.
К концу декабря дом было не узнать. Она купила новые занавески в клетку, развесила их на кухне. Постелила на полу в большой комнате половик, который нашла в кладовке, чистый, просто давно лежал. Привезла из города книги и поставила на полку. Купила маленькую ёлку и поставила её на подоконник.
Алёша приехал двадцать девятого декабря с инструментами и большой сумкой продуктов. Он был похож на отца в молодости, высокий, темноволосый, но взгляд у него был другой. Внимательный.
Он обошёл дом, заглянул в каждый угол и сказал:
— Мам, ты столько сделала.
— Помощь была.
— Всё равно. Тут стало нормально. Даже хорошо.
— Ты не мёрзнешь?
— Нет. Печка отличная. Папа умеет топить?
Людмила засмеялась. Сама не ожидала.
— Витя никогда печку не топил в жизни.
— Ну вот.
Они встретили Новый год вдвоём. Алёша принёс шампанское и мандарины. Людмила сделала салат и запекла курицу. Они сидели за столом, и за окном падал снег, и было тихо, как бывает тихо только в деревне в снегопад.
— Мам, ты будешь разводиться? — спросил Алёша ближе к полуночи.
— Не знаю ещё.
— Ты скажи, если что-то нужно. Юриста знаю хорошего.
— Знаешь юриста?
— Ну, знакомый знает.
— Посмотрим.
Год шёл своим ходом. Людмила работала. Отчёты, декларации, квартальные сводки. Она была хорошим бухгалтером, аккуратным. Новый директор в итоге это заметил и перестал переделывать её отчёты.
Весной она посадила огород. Картошку, лук, морковь. Помидоры в маленьком парничке, который помог поставить Андрей Петрович. Она никогда не думала, что ей понравится огород. В городе у неё были только цветы на подоконнике, и те иногда засыхали от недосмотра. А здесь она выходила утром, смотрела на грядки и чувствовала что-то вполне конкретное. Не восторг и не радость, а просто правильность. Всё на месте, всё растёт.
Соседка через дорогу, Тамара Ивановна, семидесяти лет, крепкая и разговорчивая, стала заходить на чай.
— Вы хорошо здесь устроились, — говорила она одобрительно. — Молодая ещё. В городе, поди, надоело?
— Устала немного, — отвечала Людмила.
— Я вот тоже всю жизнь в городе. Потом к дочери сюда переехала. Не пожалела ни разу. Здесь воздух другой.
— Да, воздух хороший.
— И люди попроще. Без выкрутасов.
Людмила пила чай и думала, что да. Без выкрутасов. Никто не объяснял ей, что кружка со щербатым краем ей не принадлежит.
Она позвонила в юридическую консультацию в июне. Записалась на приём. Пришла, рассказала ситуацию сухо и по существу. Юрист, молодая женщина с деловым лицом, слушала внимательно.
— Квартира оформлена только на мужа?
— Да.
— Вы вкладывали деньги в ремонт? Есть документы, чеки?
— Есть часть. Не всё.
— Имущество, нажитое в браке, делится. Даже если оформлено на одного. Другой вопрос, что квартира досталась ему по наследству. Это усложняет.
— Я понимаю.
— Что именно вы хотите получить в итоге?
Людмила подумала.
— Я хочу, чтобы он меня не беспокоил.
Юрист посмотрела на неё внимательно.
— Это тоже можно оформить.
Нина с работы, когда узнала, сказала:
— Наконец-то. Я смотрела на тебя все эти годы и думала, когда же ты себя пожалеешь.
— Я себя жалела.
— Нет, Люда. Ты других жалела. Это другое.
Людмила не стала спорить. Нина была права, но это не то, что надо было сейчас обсуждать.
Лето в Починках выдалось тёплым. Людмила красила забор в тёмно-зелёный цвет, который ей нравился с детства. Поставила на крыльцо два деревянных ящика с геранью. Стала ходить по вечерам к реке, которая была в двадцати минутах пешком. Она шла по просёлочной дороге, мимо берёз, мимо чьих-то огородов, и дышала. Просто дышала.
Она заметила в зеркале, что у неё изменилось лицо. Не то что помолодела, это было бы неточное слово. Просто что-то ушло. Какая-то постоянная напряжённость вокруг глаз, которую она не замечала, потому что привыкла. Теперь её не было.
Виктор звонил редко. Раз в месяц примерно. Разговоры были короткие, ни о чём. Он спрашивал про крышу, она отвечала. Он говорил, что на работе всё так же. Она слушала. Потом говорила: ладно, Витя, пока. Он говорил: пока.
В августе она получила по почте пакет документов. Виктор подписал всё, что ему передали через юриста. Без скандала, без звонков ночью. Просто подписал.
Людмила взяла документы, положила в папку. Папку поставила на полку рядом с книгами.
Алёша позвонил в тот же вечер.
— Мам, пап мне сказал. Ты как?
— Нормально.
— Точно нормально?
— Алёш, я сегодня набрала полную корзину яблок с соседской яблони. Тамара Ивановна сама попросила. У неё много, а руки уже не те. Буду варить повидло.
— Мам…
— Я нормально, сынок. Правда.
— Ладно. Приеду в сентябре, помогу с погребом.
— Приедь.
Сентябрь был хорош. Берёзы пожелтели, небо стало выше, воздух приобрёл привкус антоновских яблок и прелого листа. Людмила заготавливала на зиму. Варила повидло, закрывала огурцы, сушила яблоки на нитке под потолком веранды. Это её мама так делала. Яблоки сохли и пахли на всю веранду.
Алёша приехал и помог перебрать погреб. Они работали вместе молча, изредка переговариваясь. Потом он уехал в воскресенье вечером и сказал с порога:
— Мам, ты хорошо выглядишь.
— Спасибо.
— Нет, серьёзно. Лет на десять моложе, чем год назад.
— Иди уже, опоздаешь на поезд.
Он засмеялся и ушёл.
Она стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Потом зашла в дом. Закрыла дверь. На плите стоял чайник. Она его поставила. Пока грелась вода, подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела.
Алёша был прав. Что-то изменилось. Она не могла точно назвать что. Просто другая.
Октябрь прошёл в работе. Ноябрь подкрался незаметно. Людмила смотрела в окно на первый снег и думала, что ровно год назад она шла по мокрому тротуару с чемоданом. Казалось, что это было давно. Не год, а больше.
В середине ноября позвонил Виктор. Не в своё обычное время, не в выходные, а в среду вечером, когда она стояла у плиты и мешала суп.
— Люда, — голос у него был другой. Тихий и какой-то сжатый.
— Да.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Может, встретимся?
— Витя, два часа дороги. Что случилось?
Долгая пауза.
— Анжелика… в общем, она привела сюда ещё людей. Там живёт её Максим постоянно и ещё один. Я теперь на кухне сплю. Мне мою комнату не дают.
Людмила молчала.
— Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал Виктор. — Я всё понял. Я виноват. Она меня просто… она другая стала. Она кричит на меня. Говорит, что это её квартира.
— Мамина квартира, — сказала Людмила тихо.
— Что?
— Вы оба говорили, что это мамина квартира. Теперь она решила воспользоваться.
— Люда, я прошу тебя.
— Витя.
— Пожалуйста. Приедь хотя бы посмотри. Мне плохо там.
— Я слышу тебя.
— Ну?
Людмила поставила ложку на край кастрюли. Посмотрела в окно. За окном падал снег. Мелкий, ровный, без ветра.
— Витя, я тебя слышу. Мне жаль.
— Так что, ты…
— Нет.
— Люда…
— Нет, Витя. Я не вернусь туда.
— Но почему, я же…
— Удачи тебе, — сказала она. И положила трубку.
Она стояла у окна ещё немного. Суп тихо булькал за спиной. Снег шёл и шёл. Она взяла со стола кружку с отколотым краешком, ту самую, которую привезла с собой в чемодане. Нагрела чай. Поставила кружку на подоконник.
За окном падал снег.
Она не открыла дверь.
Жизнь после пятидесяти такая же, как до. Просто смотришь на неё немного иначе, когда перестаёшь считать себя обязанной.
