— Галь, ну ты видела, как Серёжа на неё смотрел? — Нинка Фролова, соседка с третьего этажа, поправила шаль и потянулась к Гале через праздничный стол. — Ещё в девяносто восьмом всё было, говорят. Или раньше даже.
Галина Михайловна не ответила.
Она держала бокал с шампанским — уже тёплым, уже ненужным — и смотрела на мужа. Сергей стоял у окна, смеялся чему-то, и свет люстры падал на его висок. Знакомый висок. Тридцать один год рядом.
— Галь, ты слышишь? — Нинка склонилась ближе. — Я говорю, в девяносто восьмом. Тогда ещё Раечка жива была, соседка наша. Она видела, как они у гаражей…
— Нина.
— Что?
— Замолчи.
Нинка замолчала. Отодвинулась. Взяла вилку.
Галина поставила бокал на скатерть. Медленно. Не расплескать. Только не расплескать.
Девяносто восьмой. Тогда Алёшке было шесть. Катьке — три. Галина работала на двух работах, потому что Сергей «искал себя» после сокращения. Она вставала в пять. Варила кашу. Проверяла уроки. Стирала. Снова варила. Снова проверяла.
Девяносто восьмой.
— Сереженька! — Валентина Ивановна, свекровь, поднялась во главе стола. Семьдесят пять лет, крашеные волосы, брошь с фианитами, которую Галина подарила три года назад. — Сынок, иди ко мне, фотографироваться будем.
Сергей пошёл. Обнял мать за плечи. Улыбнулся в телефон.
Дочь Катька щёлкала фото и смеялась:
— Дед, живот убери! Пап, улыбайся нормально!
Галина смотрела на эту сцену и понимала, что не чувствует ничего. Совсем ничего. Как будто её кто-то выключил.
— Мам, ты чего не идёшь? — Алёша подошёл сзади, тронул за плечо.
— Иди, я сейчас.
— Ну мам, давай, бабуля ждёт.
— Я сказала — иди.
Алёша пожал плечами. Вернулся к столу.
Нинка больше не смотрела в её сторону. Сидела, накладывала себе оливье, делала вид, что ничего не говорила. Умница.
Галина встала. Прошла к окну — не к тому, где стоял Сергей. К другому, в угол. За стеклом мигал фонарь. Улица была пустая. Ноябрь.
Девяносто восьмой.
Она вспомнила вдруг одну вещь. Маленькую. Смешную почти.
Тогда, в девяносто восьмом, Валентина Ивановна приехала к ним в первый раз после лета — и привезла Сергею свитер. Хороший, тёплый. И сказала: «Ты похудел, Сережа. Нервничаешь, наверное. Ничего, пройдёт.»
Галина тогда подумала — заботливая мать. Переживает за сына.
Теперь она знала, за что именно переживала Валентина Ивановна.
— Галочка! — свекровь окликнула её через весь стол. — Что ты там стоишь? Иди сюда, будем чай пить!
Галина обернулась. Улыбнулась. Сделала три шага к столу.
Но что-то внутри — тихо, без треска и без крика — сломалось.
Или встало на место. Она ещё не знала.
За столом смеялись. Катька рассказывала что-то про детей. Алёша разлил вино. Сергей придвинул стул матери. Все были заняты. Все были здесь.
Галина взяла чашку чая. Она была горячая. Обожгла пальцы. Она не убрала руку.
— Всё знали, — сказала она тихо. Себе. Никто не услышал.
За окном мигнул фонарь. Раз. Другой.
Домой ехали молча.
Сергей вёл машину, переключал радио, не находил ничего подходящего. Остановился на каком-то старом шансоне, убрал звук почти на ноль. За окном тянулись одинаковые дома, жёлтые окна, мокрый асфальт.
Галина смотрела прямо.
— Устала? — спросил он на светофоре.
— Нет.
— Мама рада была. Хорошо посидели.
— Да.
Он помолчал. Переключил передачу.
— Нинка опять лезла со своими разговорами?
Галина повернула голову. Медленно. Посмотрела на него.
— С какими разговорами, Серёжа?
— Ну, она всегда что-нибудь найдёт. Сплетница.
— Да. Сплетница.
Он кивнул. Смотрел на дорогу. Челюсть чуть напряглась — она знала эту челюсть тридцать один год — и расслабилась снова.
Дома Галина сняла пальто, повесила на крючок. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила стакан стоя, у раковины, глядя в тёмное окно.
В отражении появился Сергей — встал в дверях, ослаблял галстук.
— Ложишься?
— Скоро.
Он постоял. Ушёл.
Она слышала, как он зашёл в ванную. Как зашумела вода. Как хлопнула дверь спальни.
Галина открыла верхний ящик стола. Там лежало всякое — батарейки, нитки, чек из аптеки, старый карандаш. И в самом углу — фотография. Маленькая, потрёпанная. Они с Сергеем в девяносто шестом, ещё до детей. Он смеётся, она смотрит на него.
Она смотрит на него.
Галина положила фотографию обратно. Закрыла ящик.
Села на табуретку.
За стеной было тихо. Сергей, видимо, уже спал — он всегда засыпал быстро, это тоже раздражало её когда-то давно, а потом перестало, а потом она забыла, что раздражало.
Девяносто восьмой год.
Значит, дети знали. Если Нинка знала — дети знали. Катька с характером, она бы не промолчала просто так. Значит, кто-то им объяснил. Или они сами поняли и решили — не говорить.
Не говорить маме.
Галина сидела на кухне и смотрела на закрытый ящик стола.
Катька приехала в воскресенье. Без звонка, как всегда — с пакетами, с детьми, с шумом.
— Мам, привет! Мы на час, Димка просил к бабе Вале заехать ещё. — Скинула куртку, сунула пакеты на стол. — Там пирожки тебе, бабуля передала. С капустой, ты же любишь.
Галина смотрела на пакеты.
— Сядь, Кать.
— Мам, я говорю — на час всего. Детей покорми, я потом…
— Сядь.
Катька осеклась. Посмотрела на мать. Поставила сумку на стул.
— Что случилось?
— Когда ты узнала?
Тишина.
Не долгая. Секунды три. Но Галина всё поняла по этим трём секундам раньше, чем Катька открыла рот.
— Мам, о чём ты?
— Катя. Я спрашиваю — когда.
Дочь отвела взгляд. К окну. К пакетам. К своим рукам.
— Это было давно. Это уже всё…
— Когда.
— Мам, ну зачем ты…
— Катерина.
Катька выдохнула. Сложила руки на столе.
— Мне было восемнадцать. Бабуля сказала — что это было давно, что папа всё понял, что незачем тебя расстраивать. Что семья — это главное. — Она говорила быстро, не поднимая головы. — Я думала, ты знаешь. Потом поняла, что нет. И уже не знала как…
— Алёша тоже знал?
Пауза.
— Да.
Галина встала. Прошла к окну. За стеклом соседский кот сидел на заборе, смотрел на что-то своё, невидимое.
— Мам, ну это же было двадцать лет назад. Папа не…
— Двадцать пять.
— Что?
— Двадцать пять лет назад, Катя. Тебе было не восемнадцать. Тебе было три года.
Катька замолчала.
— Значит, бабуля тебе сказала позже. Когда посчитала нужным. — Галина говорила спокойно, и этот собственный голос был ей странен — ровный, почти чужой. — И ты решила, что мама переживёт. Или не узнает. Или так лучше.
— Мам, я не знала, как…
— Ты знала. Просто выбрала.
Катька подняла глаза. В них было что-то — не злость, не жалость. Что-то среднее, неудобное.
— Папа хороший человек. Он ошибся. Люди ошибаются.
— Да, — сказала Галина. — Ошибаются.
Она взяла пакет с пирожками. Поставила на подоконник.
— Заберёшь обратно. Бабуле привет.
— Мам…
— Детей покорми. Там суп на плите.
Катька долго смотрела на неё. Потом встала. Позвала детей. Одевались в коридоре громко, младший ныл, что хочет остаться.
Дверь закрылась.
Галина осталась стоять у окна. Кот с забора ушёл. Двор был пустой, серый, ноябрьский.
Она взяла телефон. Нашла Алёшин номер. Смотрела на него долго.
Убрала телефон.
Не сейчас.
Сергей пришёл с работы в половину восьмого. Повесил куртку, крикнул из коридора:
— Есть что поужинать?
— Есть.
Он зашёл на кухню. Сел. Галина поставила перед ним тарелку с супом, хлеб, вилку. Всё как всегда. Тридцать один год всё как всегда.
Сергей ел. Хлебал ложкой. Смотрел в телефон.
Галина села напротив.
— Убери телефон.
Он поднял взгляд. Что-то в её тоне — не громкое, не срывающееся, а именно вот это ровное — заставило его положить телефон на стол.
— Что-то случилось?
— Катька была сегодня.
— И?
— Рассказала мне кое-что интересное. — Галина сложила руки перед собой. — Про девяносто восьмой год. Про бабулины беседы с детьми. Про то, как семья решила, что маме знать не обязательно.
Сергей перестал жевать.
Молчал секунду. Две. Три.
— Галь…
— Не надо.
— Послушай, это было…
— Я сказала — не надо, Серёжа.
Он отложил ложку. Откинулся на спинку стула. Посмотрел куда-то в сторону холодильника — туда, где ничего интересного не было и никогда не было.
— Нинка наболтала.
— Нинка сказала три слова. Остальное я сама сложила. — Галина смотрела на него. — Ты знал, что дети знают?
Пауза.
— Мама им рассказала. Когда Катьке было лет шестнадцать. Я не просил её.
— Но и не остановил.
— Галь, они взрослые были уже…
— Катьке было шестнадцать, Алёше — девятнадцать. — Голос её не поднялся. — А мне никто ничего не сказал. Ни ты. Ни твоя мать. Ни дети. Все сидели за одним столом, ели мои пироги, и молчали. Все.
Сергей потёр лицо ладонью. Жест знакомый — так он делал всегда, когда не знал, что сказать, а надо было что-то говорить.
— Я думал, лучше не ворошить. Что было, то прошло. Мы жили нормально.
— Нормально, — повторила Галина. Как будто попробовала слово на вкус.
— Ну а что? Скандалов не было. Дети выросли. Мы…
— Серёжа. — Она перебила его тихо. — Ты хоть раз за эти двадцать пять лет подумал о том, что я имею право знать? Просто как человек. Не как жена. Не как мать твоих детей. Как человек.
Он молчал.
— Или я была просто удобна? — продолжала она. — Варила, стирала, поднимала детей, пока ты искал себя. Улыбалась твоей маме. Дарила ей броши. Приезжала на юбилеи. Была хорошей Галочкой. — Она провела пальцем по краю стола. — И вы все решили, что так лучше. Что Галочка потянет. Галочка не заметит. Галочка простит.
— Я не думал так.
— Ты не думал вообще. В этом и дело.
Сергей встал. Прошёл к окну. Стоял спиной.
— Что ты хочешь сейчас? Чтобы я на колени встал? Чтобы я… Галь, прошло двадцать пять лет.
— Я знаю.
— Мы прожили жизнь.
— Я знаю, Серёжа.
— Тогда что? — Он обернулся. В голосе что-то дрогнуло — не раскаяние, нет. Что-то ближе к страху. — Чего ты хочешь?
Галина посмотрела на него. На этот знакомый висок. На руки, которые знала наизусть. На человека, рядом с которым прожила больше половины своей жизни и которого, оказывается, не знала совсем.
— Я хочу уйти, — сказала она.
Тишина накрыла кухню как крышка.
— Галь. — Голос у него стал другим. — Галь, подожди. Куда уйти, ты что…
— Завтра я позвоню Люде. У неё есть квартира, она сдавала. Вещи возьму в выходные. — Она встала, взяла его тарелку, понесла к раковине. Странно — руки не тряслись. — Суп был нормальный?
— Да что ты несёшь про суп?! — Он шагнул к ней. — Галина! Ты серьёзно сейчас? Из-за того, что Нинка наболтала двадцать пять лет спустя?!
— Не из-за Нинки.
— А из-за чего?! Объясни мне!
Она обернулась. Посмотрела на него спокойно.
— Из-за того, что ты поднял бокал на маминым юбилее. Чокнулся с детьми. Сказал тост про семью. И ни разу — ни разу за весь вечер — не посмотрел мне в глаза.
Сергей открыл рот.
Закрыл.
За окном прошла машина. Мелькнули фары по потолку.
Галина вытерла руки полотенцем. Повесила его на крючок.
— Спокойной ночи.
Алёша позвонил через два дня.
— Мам. Катька сказала, ты уходишь.
— Да.
— Это из-за того, что было давно?
— Это из-за многого, Алёш.
Он помолчал. Она слышала, как он дышит — так же, как в детстве, когда не знал, как попросить прощения, и тянул время.
— Мам, ну… Папа не злой человек. Он просто…
— Я знаю, что он не злой.
— Тогда зачем?
Галина сидела на кровати в комнате Люды — чужая кровать, чужое покрывало в мелкий цветочек, чужой запах чужого дома. За окном шумел незнакомый двор.
— Алёша. Ты помнишь, как я учила тебя кататься на велосипеде?
— Мам, при чём тут…
— Ты помнишь?
— Ну, помню.
— Ты падал. Я держала. Ты говорил — не держи, я сам. Я отпускала. Ты снова падал и кричал — почему отпустила. — Она смотрела в окно. — Я так и не поняла тогда, как правильно. Держать или отпустить.
— Мам, это другое.
— Это то же самое, сынок.
Он замолчал надолго.
— Ты совсем одна там?
— Пока да.
— Тебе помочь чего-нибудь? Вещи перевезти, или…
— Не надо. Я сама.
Снова пауза. Потом — тихо, почти неслышно:
— Прости нас.
Галина закрыла глаза.
— Я слышу тебя.
Она не сказала — прощаю. Не сказала — всё хорошо. Алёша, видимо, понял. Попрощался коротко. Отключился.
Галина убрала телефон.
В углу стоял её чемодан — один, средний, синий. Она взяла его второпях, не думая, схватила что попалось под руку. Потом удивилась: среди блузок и документов оказалась старая записная книжка с рецептами, которую она вела ещё с девяносто второго года. Взяла машинально. Видимо, рука знала что-то, чего голова ещё не решила.
Она достала книжку. Полистала. Чужой почерк — свой, но чужой, такой молодой. Рецепт пирога с яблоками. Рецепт борща на шесть человек. Рецепт чего-то под названием «торт для Серёжи на день рождения».
Галина посмотрела на эту строчку.
Закрыла книжку.
Поставила на тумбочку.
Не выбросила.
За окном незнакомый двор жил своей жизнью — хлопнула чья-то дверь, засмеялся ребёнок, прошуршали шины. Галина сидела и слушала эти чужие звуки, и думала, что когда-нибудь они станут своими.
Или не станут.
Но это уже будет её решение.
Только её.
