Пассажирка всю дорогу повторяла: «Я от тебя ухожу». Я уже собирался её утешать, когда она повернулась и попросила меня изобразить подлеца
За пятнадцать лет в такси я научился одной полезной вещи: если человек разговаривает сам с собой на заднем сиденье, сначала посмотри, нет ли у него наушника. И только потом делай выводы о сложности его семейной жизни.
У этой женщины наушника не было.
Она села возле рынка, поставила на колени большую сумку, проверила адрес в приложении и сказала:
— До дома культуры. Только, пожалуйста, без разговоров. Мне надо сосредоточиться.
— Как скажете.
Мне пятьдесят три. Я давно перестал считать молчаливого пассажира личным оскорблением. Включил поворотник, выехал со стоянки и мысленно прикинул, успею ли после заказа заехать за хлебом. Жена прислала три сообщения: хлеб, батарейки и «только не такие, как в прошлый раз». В прошлый раз я купил не те батарейки, и с тех пор считался человеком, за которым нужен технический надзор.
За спиной зашуршала бумага.
— Я от тебя ухожу, — произнесла женщина.
Я глянул в зеркало. Она смотрела перед собой с таким выражением, что мне захотелось немедленно извиниться, хотя мы были знакомы меньше двух минут.
— Я от тебя ухожу, — повторила она, теперь тише. — Нет, не так. Я. От тебя. Ухожу.
У меня возникло сильное подозрение, что мы едем вовсе не в дом культуры. Возможно, адрес был прикрытием, а в сумке находились вещи для новой жизни.
На красном свете женщина вздохнула:
— Господи, какая же я деревянная.
— Бывает от волнения, — осторожно сказал я.
Она поймала мой взгляд в зеркале.
— Вы меня слушаете?
— Стараюсь не мешать. Но салон небольшой.
— Ой. Вы же, наверное, подумали… Нет, я никуда не ухожу. То есть ухожу, но не в жизни. Это сцена.
Она подняла листы. На полях были подчёркивания, стрелки, какие-то слова, написанные красной ручкой.
— Меня подруга затащила на прослушивание в любительский театр. Сама заболела. А я теперь еду одна, как последняя отличница.
— Играете женщину, которая уходит?
— Пытаюсь. Но получается диспетчер, который объявляет смену платформы.
Я рассмеялся. Она тоже. Напряжение в салоне заметно уменьшилось.
— А чего не отказаться, если так не хочется?
— Хочется. В этом вся беда. Если бы не хотелось, я бы сейчас спокойно покупала огурцы. А мне хочется так, что колени трясутся. Пятьдесят семь лет человеку. Казалось бы, пора уже научиться вести себя прилично.
— Прилично — это с огурцами?
— Желательно ещё со списком.
Её звали Рита. Всю жизнь она работала в расчётном отделе, читала стихи только на семейных праздниках и однажды в школе сыграла зиму. С тех пор, по её словам, сценическая карьера находилась в замороженном состоянии.
Дом культуры оказался закрыт с главного входа. На двери была стрелка во двор. Рита расплатилась, вышла, посмотрела на стрелку и снова заглянула в машину.
— Вы очень заняты?
— Через десять минут собирался заняться хлебом.
— Можно вас попросить об ужасно глупом? Я заплачу за ожидание. Мне нужно один раз прочитать это кому-то живому. Подруга обещала помочь, а у неё температура. По телефону совсем не получается.
Я переставил машину на разрешённое место, выключил двигатель и повернулся к ней.
— Давайте. Только в театрах я обычно зритель.
— Мне и нужен обычный человек. Вы будете мужем. Неприятным.
— Отлично. Дома считают, что у меня есть задатки.
Она протянула второй лист.
— Читайте там, где написано «Виктор».
— Меня, между прочим, Виктор и зовут.
Рита посмотрела на меня с искренним восторгом.
— Ну вот! Значит, не зря поехала.
У меня была первая реплика: «Ты опять устроила представление».
Я прочитал её ровно. Рита попросила холоднее.
Я прочитал холоднее. Она сказала, что теперь я похож на контролёра.
— Рита, определитесь. Вам муж или транспортный надзор?
— Простите. Я сама не знаю. Давайте просто как написано.
Мы начали. Она произнесла свои слова, я ответил. Потом я случайно прочитал ремарку «Отворачивается к окну» вслух. Рита закрыла лицо листами и закашлялась от смеха.
— Всё, — сказал я. — Меня можно сразу на главную роль. Я ещё могу произнести: «Пауза».
— Не надо. А то я внутри тоже паузу слышу, и ничего не получается.
Когда смех прошёл, она попробовала ещё раз. На этот раз тише. Без того большого страдания, которым вначале заполняла весь салон. И вдруг слова стали похожи на разговор. Не со мной даже — с человеком, которого я мог представить за её плечом.
Я перестал смотреть в лист. Пропустил свою очередь.
— Ваша реплика, — подсказала Рита.
— Да. Сейчас.
Дочитав, она спросила:
— Слишком жалко?
— Нет. Мне показалось, вы устали объяснять. И всё равно ещё надеетесь, что он поймёт.
Рита посмотрела на меня так внимательно, что я пожалел о своей внезапной образованности.
— Вот. Именно это я и пыталась сделать. А подруга всё говорила: больше огня, больше характера.
— Может, подруга права. Я же не режиссёр.
— Сегодня вы зритель. Этого достаточно.
Она хотела заплатить за наши десять минут, но я сказал, что плата с меня снята в виде участия в спектакле. Рита не стала спорить бесконечно. Записала мой номер, спросив разрешения, и пообещала сообщить, чем закончится её выход из заморозки.
Я купил хлеб. Батарейки взял по фотографии старых — специально попросил жену прислать. Домой приехал довольный собой и прямо с порога объявил:
— Люда, я сегодня сыграл подлеца.
— Поздравляю. А батарейки?
— Правильные.
— Тогда роль явно не по характеру.
За ужином я рассказал про Риту. Жена слушала, улыбалась, потом неожиданно сказала:
— Я её понимаю.
— Ты тоже от меня репетируешь уйти?
— Витя, не изображай испуганного зайца. Я про театр. Я в институте на сцене играла. Ты же знаешь.
— В капустнике.
— Да. И мне нравилось. Очень.
Я вспомнил старую фотографию, где Люда стояла в мужском пиджаке и огромной шляпе. Всегда думал, что это просто шуточный снимок.
— А почему потом не продолжила?
— Потом было много всего. И я сама считала это баловством. Сейчас иногда думаю: вот бы попробовать. Потом представляю, как прихожу, а там все друг друга знают. И не иду.
— Можно вместе сходить на спектакль, — сказал я. — Рита, если её возьмут, обещала позвать.
— На спектакль сходим. А насчёт попробовать я сама подумаю. Только не записывай меня тайно, пожалуйста.
— Не буду. Я сегодня узнал, что артистам важно добровольное участие.
Рита написала через три дня. Ей дали небольшую роль в постановке из коротких бытовых сцен. Не ту, которую она репетировала в машине. Её героиня никуда не уходила, а, наоборот, никак не могла выгнать засидевшихся гостей.
«Видимо, лицо у меня гостеприимное», — написала она.
Я показал Люде. Жена ответила: «Это самая сложная роль. Пусть пришлёт методические рекомендации».
До спектакля оставалось полтора месяца. За это время мы с Ритой обменялись несколькими сообщениями. Она однажды спросила, бывает ли у человека ощущение, что он взялся слишком поздно. Я хотел написать длинно и мудро, но Люда, которой я прочитал вопрос, сказала:
— Напиши: «Бывает». Не надо сразу её чинить.
Я так и написал. Потом добавил, что билет мы с женой уже собираемся покупать, поэтому раздумывать поздно.
Рита прислала смеющийся значок и фотографию пустого зала. Я посмотрел на ряды старых кресел, на занавес и почему-то тоже начал волноваться.
В день спектакля Люда долго выбирала серьги. Я спросил, почему она так наряжается в маленький дом культуры.
— Потому что хочу, — ответила она. — У тебя есть возражения?
Возражений не было. Я тоже сменил свитер на рубашку.
Зал заполнился не полностью. Кто-то пришёл с цветами, кто-то прямо после работы. В третьем ряду мальчик хрустел пакетом, пока мать не забрала его и не зашуршала ещё громче. Всё было очень обычное, даже немного школьное. А потом погас основной свет, и я вдруг забыл о пакете.
Рита появилась во второй сцене. На ней был фартук, в руках — поднос. Первые слова прозвучали напряжённо. Она спешила. Я сидел и совершенно бесполезно хотел показать ей, чтобы она выдохнула.
Потом партнёр перепутал реплику. По сценарию, который Рита успела пересказать, он должен был попросить ещё чаю. А попросил счёт.
В зале стало тихо.
Рита посмотрела на него и сказала:
— За двадцать лет дружбы я первый раз слышу от тебя такое разумное предложение.
Зал засмеялся. Партнёр нашёлся, ответил что-то про дорогую дружбу, и сцена покатилась дальше. Я почувствовал, как Люда толкнула меня локтем. Она тоже поняла: только что случилось маленькое чудо, сделанное не волшебством, а быстрым умом испуганного человека.
После поклона Рита нашла нас в коридоре. Щёки у неё горели, прядь выбилась из причёски.
— Ну? Только честно.
— Счёт принесёте? — спросил я.
— Не напоминайте! У меня в ту секунду сердце в пятки ушло.
Люда протянула ей небольшой букет и сказала:
— Зато мы теперь думаем, что так и было задумано.
Они разговорились. Через пять минут обсуждали уже не роль, а удобную обувь на сцене, страх забыть слова и то, почему взрослому человеку иногда труднее разрешить себе смешное, чем тяжёлое.
Я стоял рядом с двумя женскими сумками и неожиданно очень хорошо себя чувствовал. Никаких мудрых речей от меня не требовалось. Нужно было просто не уронить букеты, пока они фотографируются у афиши.
Через неделю Люда попросила отвезти её на открытую встречу театральной студии. Я довёз, но заходить не стал: она хотела сначала осмотреться сама.
Вечером жена вернулась и сказала:
— Пока не знаю, буду ли ходить. Но сегодня я сыграла женщину, которая потеряла очки, хотя они у неё на голове.
— Тебя взяли по жизненному опыту?
— Меня взяли потому, что я убедительная. А ты сейчас будешь человеком, который моет посуду.
Я поклонился и пошёл на кухню.
Иногда я думаю: хорошо, что в тот день не включил радио. Можно было спокойно довезти пассажирку, купить хлеб и вернуться домой с правильными батарейками. Тоже неплохой день.
Но теперь по средам у нас на холодильнике висит записка: «Репетиция. Ужин в кастрюле». Люда возвращается, показывает смешное движение, спорит сама с собой, как лучше произнести фразу. Я слушаю и иногда подаю реплики.
Ремарки вслух больше не читаю. Хотя жена говорит, что именно в них у меня был самый большой талант.
