«Марина, ты тесто для эклеров поставила?» — спросила она себя вслух, и тут же засмеялась. Разговаривать с собой вслух она начала недавно. Наверное, потому что больше не с кем.
Кухня пахла ванилью и горячим маслом. Духовка гудела на сто восемьдесят градусов, на плите томился заварной крем, на подоконнике стыло желе из чёрной смородины. Марина Сергеевна Кравцова, тридцать восемь лет, учитель математики в прошлой жизни и бухгалтер в нынешней, стояла у стола и аккуратно раскладывала по формам слоёное тесто. Сегодня Антону исполнялось сорок лет. Сорок лет — это серьёзная дата, говорила она себе всю последнюю неделю. Надо сделать всё правильно.
Она купила ему швейцарские часы марки «Ортек». Не самые дорогие, но хорошие, надёжные. Коробочка стояла на тумбочке в спальне, завёрнутая в тёмно-синюю бумагу с золотым бантом. Она подбирала бумагу специально, потому что Антон любил синий цвет.
Гостей пригласила двенадцать человек. Его друзья, её подруга Надя, двоюродный брат Антона из Тулы. Стол она собиралась накрыть в гостиной, стулья уже расставила с утра.
На холодильнике висел листок с распорядком: в семь вечера — горячее, в восемь — торт, в девять — эклеры. Она любила порядок. Наверное, это профессиональное.
«Антон придёт в шесть тридцать», — сказала она холодильнику. Холодильник мерно гудел в ответ.
В пять часов она пошла переодеться. Надела тёмно-вишнёвое платье с поясом, которое купила месяц назад специально к этому вечеру. Причесалась, подкрасила губы. Посмотрела на себя в зеркало, осталась примерно довольна — не красавица, но приятная, живая, с тёплыми карими глазами. Тридцать восемь лет, почти тридцать девять, но если не считать, то и не скажешь.
В половине седьмого хлопнула входная дверь. Марина вышла в коридор с улыбкой.
Антон стоял у порога в пальто. Не снимал его. Это первое, что она заметила. Он обычно сразу вешал пальто на крючок, а тут стоял в нём, с портфелем в руке, и смотрел на неё как-то странно. Не плохо, не зло. Просто странно. Как смотрят, когда уже всё решили.
— Антош, ты что? Гости через час. Я тут всё приготовила, иди руки мой, — сказала она и шагнула к нему.
— Марина, подожди.
Она остановилась.
— Что случилось?
Он поставил портфель на пол. Медленно снял пальто. Повесил на крючок. Это она запомнила: он всё-таки повесил пальто, как обычно. Маленький автоматический жест из тринадцати лет совместной жизни.
— Мне нужно тебе кое-что сказать. Лучше сядь.
— Антон, у меня крем на плите.
— Марина. Сядь, пожалуйста.
Она прошла на кухню, выключила конфорку. Потом вернулась в коридор. Почему-то не захотела идти в гостиную с расставленными стульями и праздничным столом. Осталась стоять у двери в кухню.
— Я слушаю.
Антон смотрел в пол. Потом поднял голову.
— Я устал. Я очень сильно устал. От всего этого. От ипотеки, от быта, от твоей готовки, от того, что каждый вечер одно и то же. Я так больше не могу.
Марина почувствовала, как комната слегка накренилась. Не сильно. Чуть-чуть.
— Что значит «устал»?
— Я подаю на развод.
Тишина. Где-то в духовке потрескивало остывающее тесто для эклеров.
— Антон.
— Я уже собрал вещи. Они в спальне. Я сегодня уеду.
— Куда? — спросила она. И это был самый тупой вопрос в её жизни, она это понимала уже в момент, когда говорила. Но другого не нашлось.
— Это не важно.
— Это важно.
Он помолчал. Потом сказал коротко и тихо, почти без интонации:
— К Алине.
Марина не знала никакой Алины. То есть она слышала это имя. Раза два или три за последний год. «Алина с работы». «Алина из нового отдела». Она не придала значения. Почему она не придала значения?
— Сколько ей лет? — спросила Марина. И снова не тот вопрос, не тот.
— Марина, это не важно.
— Сколько?
— Двадцать шесть.
Двадцать шесть лет. Антону сегодня сорок. Ей через полгода тридцать девять. В духовке стыли эклеры.
— Квартира, — сказала она. — Ипотека.
— Квартира останется тебе.
— Антон. Там ещё девять лет платежей. Там каждый месяц сорок две тысячи.
— Я знаю. — Он поднял портфель. — Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Он прошёл в спальню. Вернулся с чемоданом. Некрупным, дорожным, таким, с каким ездят в командировки. Она смотрела, как он надевает пальто. Снова автоматически, привычно, как каждый день.
— Гостям я напишу сам. Объясню, что праздник отменяется.
— Не пиши, — сказала она. — Я сама.
Он кивнул. Взял чемодан. Открыл дверь.
— Прости, — сказал он. И ушёл.
Дверь закрылась. Марина постояла в коридоре. Потом пошла на кухню, потому что не знала, куда ещё идти. Открыла духовку. Эклеры были готовы. Золотистые, ровные, красивые. Она достала их, поставила на стол. Взяла один. Откусила. Он был хорош. Тесто лёгкое, внутри пусто, как и должно быть. Заварной крем она так и не успела заправить внутрь.
Потом она пошла в спальню. Коробочка с часами всё ещё стояла на тумбочке. Синяя бумага, золотой бант.
Она села на кровать и написала двенадцати людям одно и то же: «Праздник переносится. Всё хорошо. Не переживайте.»
Надя перезвонила через три минуты.
— Марин, что случилось?
— Ничего, Надь. Антон устал.
— Что значит «устал»?
— Вот именно, — сказала Марина. — Именно это я и спросила.
Она не плакала в тот вечер. Плакать начала примерно в два часа ночи, когда съела ещё три эклера прямо руками, стоя над мойкой, и вдруг поняла, что плита чисто вымыта, посуда расставлена, скатерть на столе отглажена, а она совершенно одна в квартире, за которую должна платить сорок две тысячи в месяц при зарплате шестьдесят пять.
Она плакала долго. Некрасиво, в голос, уткнувшись лицом в подушку. Потом затихла. Потом снова. Потом просто лежала и смотрела в потолок, и думала об одном: что ей делать с сорока двумя тысячами в месяц. Не об Антоне. Не об Алине двадцати шести лет. О сорока двух тысячах.
Под утро пришла злость. Не горячая, а холодная, рабочая. Та, которая не кричит, а считает.
Она встала, заварила кофе. Достала ноутбук. Открыла таблицу расходов. Зарплата бухгалтера на предприятии, где она работала последние четыре года, шестьдесят пять тысяч рублей. Ипотека, коммунальные, еда, телефон. Остаток — минус двенадцать тысяч. Каждый месяц.
Она смотрела на эту цифру долго. Потом закрыла ноутбук. Открыла снова. Вбила в поиск: «удалённая бухгалтерия вечером». «Подработка бухгалтер». «Бухгалтер для ИП частный».
Надя приехала на следующий день с пирогом и тремя шоколадками.
— Ты как?
— Ищу работу, — сказала Марина.
— Подожди, ты же работаешь.
— Мне нужна ещё одна. По вечерам.
Надя посмотрела на неё и помолчала. Потом спросила осторожно:
— Он оставил тебя с ипотекой?
— Он оставил мне квартиру, — сказала Марина ровно. — Это его слова.
— Это не квартира, это долг.
— Я знаю, Надь. Я сама посчитала.
Подруга обняла её крепко, и Марина позволила себе минуту просто постоять так. Одну минуту. Потом выпрямилась и пошла варить кофе.
Через две недели у неё было трое клиентов для вечерней бухгалтерии. Небольшие ИП, торговля, одна стоматология. Это добавляло к зарплате примерно двадцать — двадцать пять тысяч в месяц. Почти закрывало ипотечный разрыв. Почти.
По выходным она иногда пекла. Просто так, для себя, потому что руки требовали занятия, а голова, занятая движением теста и температурой духовки, переставала думать об Антоне. В один из воскресных дней она испекла медовик и вынесла половину соседке, Людмиле Ивановне, семьдесят два года, живёт одна, кот Борис.
— Марина, боже мой, это же ресторан, — сказала Людмила Ивановна, попробовав кусок прямо в дверях. — Ты где так научилась?
— Нигде. Просто делаю.
— Ты продаёшь?
— Нет.
— Зря.
Эта короткая фраза осталась у неё в голове. «Зря». Людмила Ивановна не знала, что сказала что-то важное. Она просто стояла в дверях с куском медовика и смотрела.
Где-то в марте, через четыре месяца после того вечера с эклерами, Марина создала аккаунт в социальной сети. Написала: «Домашняя выпечка на заказ. Торты, пирожные, эклеры. Работаю по Москве». Прикрепила три фотографии: медовик, наполеон и шоколадный бисквит с вишней. Фотографировала сама, телефоном, на деревянной разделочной доске у окна, при дневном свете.
Первый заказ пришёл через неделю. Торт на день рождения девочки шести лет. Единорог из крема, розовые коржи. Марина провела за ним почти весь вечер пятницы и всё утро субботы. Получила две тысячи восемьсот рублей и рецензию: «Лучший торт, который мы когда-либо видели».
Второй заказ пришёл от подруги той женщины. Третий — от подруги подруги. К лету у неё было восемь-десять заказов в месяц.
В июне ей позвонил адвокат. Развод оформляли заочно, она не ходила на заседания. Не потому что не могла, а потому что незачем. Что там смотреть? Она подписала бумаги. Антон получил свою свободу, она получила квартиру и долг перед банком. Официально.
Надя предложила встретиться, выпить чаю, «поговорить как следует».
— Я в порядке, — сказала Марина.
— Ты всегда говоришь, что в порядке.
— Надь, я правда в порядке. У меня сегодня три эклера осталось, хочешь?
— Ты лучше поплачь нормально.
— Я плакала. В ноябре. Хватит.
Этим летом она впервые за несколько лет пошла к парикмахеру не «подровнять, как было», а по-настоящему. Мастера звали Кристина, молодая женщина с татуировкой на запястье.
— Что хотите?
— Я не знаю. Что-то другое.
Кристина посмотрела на неё серьёзно, как смотрит хороший врач на пациента.
— Хотите короче?
— Да. Намного.
Волосы упали на пол, и Марина смотрела на них без сожаления. Новая стрижка открывала шею и скулы. В зеркале отражалась женщина, которую она не совсем узнавала. Это было хорошее чувство.
Осенью того же года, ровно через год после дня рождения Антона, она посчитала: выпечка на заказ приносит в месяц уже тридцать пять — сорок тысяч. Вечерняя бухгалтерия — двадцать пять. Итого восемьдесят — девяносто плюс основная зарплата. Первый раз за год она закрыла месяц без минуса и ещё осталось восемь тысяч лишних. Она положила их на отдельный счёт. Написала на нём одно слово: «ипотека».
Следующие полгода она работала так, что иногда теряла счёт дням. Вставала в шесть, до работы делала тесто, которое потом доходило до вечера. После работы — клиенты по бухгалтерии. После клиентов — выпечка. Ложилась в половине первого. В воскресенье отдыхала. Иногда.
Надя говорила, что она себя загоняет. Марина говорила, что это не загон, а план. У неё был план, и пока он выполнялся, ей было хорошо. Или не хорошо, но терпимо. Или не терпимо, но понятно. Это лучше, чем ничего.
Антон написал ей один раз, в феврале. Коротко: «Как ты?» Она не ответила. Не потому что злилась. Просто не знала, что сказать. «Выплачиваю твой долг» звучит грубо. «Живу» звучит слишком просто для того, что происходило каждый день.
Однажды в марте следующего года, в пятницу вечером, она привезла заказ в ресторан. Небольшой ресторан на Чистых прудах, назывался «Весовая», стильный такой, с деревянными потолками и живыми цветами на каждом столе. Торт заказывала администратор для корпоратива, но когда Марина приехала с коробкой, та куда-то исчезла, и навстречу вышел мужчина.
Высокий, лет сорока пяти, в тёмном фартуке поверх рубашки. Не повар, это было видно сразу, фартук у него был скорее символический. Управляющий, поняла она потом.
— Это от Марины Кравцовой, торт для корпоратива в субботу, — сказала она.
— Да, ждём. Я Виктор, управляющий. Можно открою, посмотрю?
— Пожалуйста.
Он открыл коробку. Посмотрел долго. Там был трёхъярусный торт, шоколадный бисквит с малиновым конфи и белым муссом, покрытый велюром цвета тёмного шоколада. Сверху она выложила свежую малину и съедобное золото.
— Вы сами делали?
— Сама.
— Вы работаете где-то ещё или только на заказ?
— Я бухгалтер, — сказала она. — Выпечка пока параллельно.
Он поднял на неё взгляд. У него были серые, внимательные глаза, и он смотрел так, словно запоминал.
— Оставьте номер? Я бы хотел поговорить отдельно.
— О чём?
— О работе. У нас есть позиция шеф-кондитера. Пока закрываем через внешних поставщиков, но хочется своего человека. Вы могли бы прийти, поговорить?
Марина подумала секунду. Потом дала ему визитку. Простую, белую, которые она напечатала полгода назад. Имя, телефон, «домашняя кондитерская».
Они встретились через неделю. Виктор Алексеев, сорок четыре года, управляющий «Весовой» уже шесть лет, до этого работал в нескольких ресторанах Москвы. Говорил коротко и по делу. Предложил хорошую ставку плюс процент от продаж десертов.
— Я не шеф-кондитер по образованию, — сказала Марина. — Я бухгалтер.
— Я вижу торты, а не диплом. Вы готовы к пробному периоду, три месяца?
— Мне нужно подумать. — Она помолчала. — Мне нужно всё посчитать.
Он не засмеялся. Кивнул серьёзно.
— Считайте.
Она считала две недели. Если уйти с основной работы, потерять шестьдесят пять тысяч. Если взять ресторан, получить оклад плюс процент. Если оставить часть бухгалтерских клиентов, добавить ещё немного. Риск был настоящий, живой. Она его чувствовала физически, как холодный сквозняк из щели.
Но она его посчитала. И поняла, что цифры сходятся. При условии, что ресторан не закроется, что люди будут заказывать десерты, что она справится. Много условий. Но они были логичными условиями, а не страхом.
Она позвонила Виктору.
— Я согласна на три месяца.
— Отлично, — сказал он. — Когда можете выйти?
— С первого числа следующего месяца.
— Договорились. И Марина.
— Да.
— У вас очень хорошие руки. Это редкость.
Она повесила трубку и посмотрела на свои руки. Обычные руки. Немного потрескавшиеся от муки и воды, с коротко остриженными ногтями. Она никогда не думала о них как о чём-то особенном.
Три месяца прошли. Она осталась. Уволилась с предприятия, попрощалась с главным бухгалтером Ириной Леонидовной, которая сказала: «Марина, вы сумасшедшая», — и от которой Марина ушла с лёгким сердцем. Оставила двух самых верных бухгалтерских клиентов на вечер, совсем ненадолго, пока не устаканится.
«Весовая» оказалась местом с характером. Кухня была небольшой, но слаженной. Повара поначалу смотрели на неё с осторожностью, бухгалтер-самоучка на профессиональной кухне. Потом попробовали её мильфей с лавандовым кремом. После этого вопросов стало меньше.
Виктор появлялся на кухне каждый день. Сначала это было чисто профессионально, проверял, смотрел, иногда советовался насчёт нового меню. Потом стало чуть иначе. Не сразу, не резко. Просто однажды он задержался, когда кухня уже пустела, и спросил:
— Ты домой сейчас?
— Да.
— Я тоже. Подвезти? Мне по дороге через центр.
Она подумала. Кивнула.
В машине они говорили о меню на следующий сезон. Потом он спросил, откуда она, как научилась печь. Она рассказала коротко, без подробностей. Он слушал внимательно. Не перебивал. Это она запомнила.
— Ты один? — спросила она, когда он тормозил у её дома. И сама удивилась этому вопросу.
— Уже три года. Развод, дочка живёт с матерью, я плачу алименты и вижу её каждые выходные. — Он сказал это просто, без жалости к себе. — А ты?
— Примерно столько же, — сказала она.
Он кивнул. Она вышла. Зашла в подъезд. В лифте подумала, что впервые за долгое время не думала об ипотеке.
Это начиналось медленно, аккуратно, как хорошее тесто: его нельзя торопить. Виктор никуда не спешил. Она тоже не спешила. Первый раз они поужинали вместе через три месяца после той поездки. В другом ресторане, не в «Весовой». Он выбирал место осторожно, она потом поняла почему — чтобы она чувствовала себя гостем, а не сотрудником.
— Ты всегда такой осторожный? — спросила она.
— Я стараюсь, — сказал он. — После определённого возраста начинаешь понимать, что торопиться — это не сила, а просто нетерпение.
— Мудро, — сказала она.
— Не мудро. Просто я уже один раз всё сломал, торопясь. Не хочу повторять.
Она посмотрела на него и почувствовала что-то тёплое и немного острое одновременно. Не влюблённость, нет. Что-то ближе к доверию. А доверие, она давно поняла, стоит дороже.
Прошёл ещё год. Кондитерская линейка в «Весовой» выросла втрое. Появились корпоративные заказы, меню для воскресных бранчей. Одна кулинарная платформа написала про ресторан статью и упомянула «безупречные авторские десерты». Виктор распечатал статью и повесил на доске в подсобке. Марина сняла её через неделю. Не потому что не была рада, а потому что не любила, когда хвалят бумажкой.
Бухгалтерских клиентов она в конце концов отпустила. Всех. Хватило духу только через полгода после перехода в ресторан, но всё-таки хватило. Последний клиент, стоматология, расстался с ней тепло: «Жаль, Марина Сергеевна, вы были лучшим нашим бухгалтером». Она улыбнулась и ушла.
Ипотека. Каждый месяц она кидала на отдельный счёт всё, что можно было откинуть. Иногда немного, иногда побольше. Она сделала таблицу, в которой закрашивала клетки, по одной за каждые пятьдесят тысяч досрочного погашения. Это было её тихое удовольствие: открывать таблицу в воскресенье утром и закрашивать следующую клетку. Желтым. Она выбрала желтый, потому что он похож на солнечный свет.
На третий год работы в ресторане. В один из дней апреля она зашла в приложение банка и обнаружила, что остаток долга равен нулю. Точнее, не нулю. Там стояло: «Задолженность полностью погашена. Обременение снято».
Она сидела на кухне ресторана, до открытия оставалось два часа, вокруг были лотки с заготовками, пахло ванилью и горячим шоколадом, и она смотрела в экран телефона. Потом написала Наде: «Я выплатила ипотеку».
Надя позвонила через тридцать секунд.
— Что?! Полностью?
— Полностью.
— Марин. Ты ненормальная. За три года?!
— За два года и семь месяцев досрочно. — Она чуть улыбнулась. — Я считала.
— Ты всегда считаешь. Ты моя любимая ненормальная. Мы это празднуем!
— Да. Давай завтра, я тебе испеку что хочешь.
— Медовик! Тот самый, первый.
Марина опустила телефон. Посмотрела в окно на апрельский двор. Деревья ещё не распустились, но уже напрягались, набухали, чувствовалось, что ещё немного. Она подумала: вот так и бывает. Долго ничего, долго ничего, а потом разом всё.
Виктор появился через полчаса. Увидел её у окна.
— Что-то случилось?
— Да. Хорошее. — Она повернулась к нему. — Я выплатила ипотеку.
Он помолчал секунду. Потом сказал:
— Это большое дело.
— Большое, — согласилась она.
Он подошёл ближе. Не обнял сразу, сначала просто встал рядом и тоже посмотрел в окно. Они молчали минуты три. Это было хорошее молчание, плотное и спокойное.
— Ты сильная, — сказал он наконец.
— Я просто считала хорошо.
Он засмеялся. Она тоже.
Потом он взял её за руку. Просто держал, ничего больше. И она не убрала руку. Стояла, смотрела на апрельский двор и думала, что квартира теперь полностью её. Не её и банка. Не её и Антона. Её. Только её.
Летом они поехали в Санкт-Петербург на четыре дня. Виктор знал город хорошо, водил её переулками, которых нет в путеводителях, знал, где варят хороший кофе в семь утра и где продают финский хлеб в маленькой пекарне на Петроградской. Она ходила рядом и думала, что давно не чувствовала себя так легко. Не потому что всё стало простым. А потому что рядом был человек, с которым молчать так же хорошо, как разговаривать.
В последний вечер они сидели на набережной и смотрели на воду.
— Ты думала когда-нибудь, что будет вот так? — спросил Виктор.
— Нет. — Она подумала. — Я думала о том, как закрыть следующий платёж.
— И как?
— Закрыла.
Он улыбнулся.
Она смотрела на воду и думала: три года назад она стояла у духовки и раскладывала эклеры для человека, который уже решил уйти. Три года назад у неё было вишнёвое платье и праздничный стол, и весь этот тщательно выстроенный вечер оказался никому не нужен. Теперь она сидит на гранитном берегу с человеком, которого не планировала встретить, в городе, в который не собиралась ехать, и всё это, как ни странно, лучше, чем всё, что она планировала.
Жизнь — плохой бухгалтер. Она не сходится с планом. Но иногда, если долго работать над цифрами, получается что-то, что никакой план не мог предсказать.
Октябрь следующего года выдался тёплым и золотым. Марина шла домой пешком, потому что любила этот маршрут: через бульвар, мимо книжного, мимо маленького цветочного, где всегда стояли хризантемы. Она шла и думала о новом меню, которое они с Виктором обсуждали вчера вечером. Хотела попробовать грушевый тарт с голубым сыром, необычное сочетание, но интересное.
У подъезда стоял мужчина.
Она увидела его сначала силуэтом. Потом ближе. Остановилась.
Антон постарел. Не плохо, не страшно, просто постарел. Лет на десять за три с небольшим года, хотя времени прошло меньше. Пальто мятое. Туфли не чищены. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было той странной спокойной пустоты, с которой он уходил три года назад. Теперь там было что-то другое. Что-то похожее на растерянность.
— Марин, — сказал он.
— Антон.
Они смотрели друг на друга. Мимо прошла женщина с собакой. Шумели деревья.
— Я хотел поговорить, — сказал он.
— Я слушаю.
Он переступил с ноги на ногу.
— Как ты?
— Хорошо, — сказала она. — А ты?
Он помолчал.
— Не очень, если честно. Мы с Алиной расстались. Полгода как. Я снимал комнату, но там хозяйка продаёт. Я подумал… — Он остановился. — Я подумал, может, ты…
— Нет, — сказала Марина.
— Марин, я просто хотел…
— Антон. — Она говорила тихо, без злости, но очень ровно. — Ты помнишь, что ты сказал мне в тот вечер?
— Я помню.
— Ты сказал, что оставляешь мне квартиру. Ты сказал это как подарок. Ты не сказал, что оставляешь мне долг перед банком на девять лет вперёд. На сорок две тысячи в месяц при моей тогдашней зарплате.
— Марина…
— Я не договорила. — Она не повышала голоса. — Я выплатила эту ипотеку сама. Полностью. Я работала по вечерам, я пекла на заказ, я не спала столько, сколько нужно, и я считала каждый рубль. Это теперь мой дом. Не наш. Не банка. Мой. — Она сделала паузу. — Тебе здесь нет места.
— Я понимаю. Но мне правда некуда…
— Это не мой вопрос, — сказала она. Не грубо. Просто как факт. — Позвони кому-нибудь из твоих друзей. У тебя есть брат в Туле. Это не мой вопрос.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. В его взгляде мелькнуло что-то, может быть понимание, может быть просто усталость. Трудно сказать.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Да, — согласилась она. — Пока, Антон.
Она прошла мимо него. Набрала код домофона. Зашла в подъезд, дверь закрылась за ней.
В лифте она нажала на кнопку своего этажа. Лифт тронулся. Она достала телефон.
На экране было сообщение от Виктора, пришло несколько минут назад. Она открыла его.
«Нашёл дом под Ялтой. Небольшой, с садом. Хозяева сдают на две недели. Если хочешь, едем в феврале? Там зимой тихо и очень красиво.»
Она читала это сообщение и чувствовала, как что-то в груди становится мягким и тёплым. Не восторг, не бурная радость. Просто тепло. Ровное, надёжное, как духовка на правильной температуре.
Лифт остановился на её этаже. Двери открылись.
Она шагнула вперёд, в тихий коридор, к своей двери, к своей квартире, в которой пахнет ванилью, потому что она всегда пахнет ванилью, и начала писать ответ.
«Едем.»
Дверь за ней закрылась.
***
Прошло ещё несколько месяцев. Стоял январь, и Марина приехала к Наде в воскресенье. Они сидели на кухне, пили чай с лимоном, за окном шёл снег.
— Слушай, — сказала Надя, — а ты ни разу не пожалела?
— О чём?
— Ну, обо всём. Что столько работала. Что ушла с нормального места. Что всё так перевернулось.
Марина подумала. По-настоящему подумала, не чтобы ответить красиво.
— О работе не пожалела ни разу. О том, как всё перевернулось, тоже. — Она помолчала. — Иногда думаю: может, я слишком долго жила как будто по чужому плану и не замечала.
— Так бывает, — сказала Надя.
— Бывает. — Марина взяла чашку. — А ты спрашиваешь к чему-то конкретному?
Надя немного замялась.
— Ну, просто Антон позвонил мне на прошлой неделе. Спросил, как ты. Я сказала, что хорошо. Он сказал — я слышу.
Марина кивнула.
— И что ты думаешь? — спросила Надя.
— Ничего особенного, — сказала Марина. — Я думаю о том, что в феврале мы едем к морю.
Надя улыбнулась.
— С Виктором?
— С Виктором.
— И как он?
Марина поставила чашку. Посмотрела в окно, где снег ложился на подоконник белыми ровными слоями.
— Знаешь, Надь, он такой… он не торопится никуда. Он внимательный. И он ни разу не сказал мне, что я справлюсь. Он просто смотрел, как я справляюсь.
Надя помолчала.
— Это хороший человек, — сказала она наконец.
— Да, — согласилась Марина. — Хороший.
За окном продолжал идти снег. На плите стоял чайник, в комнате было тепло, и где-то в телефоне ждало сообщение, которое она ещё не открыла, потому что никуда не спешила.
— А торт ты на Новый год пекла? — спросила Надя.
— Пекла. Фисташковый, с малиной.
— И как?
Марина чуть улыбнулась.
— Лучший из всех, что я делала.
