Даша Кораблёва запихнула в рот сразу две мятные подушечки «Рондо» и, прикрыв глаза, с хрустом их размолола, потому что от нее за версту разило виноградным «Кэптивом», который они с Веркой распили.
В прихожую она вплыла с максимально беззаботным видом, скинула кроссовки, принюхалась к рукаву собственной ветровки и, убедившись, что запаха табака нет, шагнула в гостиную.
Егор, ее муж, сидел в одних трусах и майке на диване и тупил в телевизор, где шло какое-то бесконечное политическое ток-шоу. Он даже не обернулся, только почесал волосатое плечо и спросил в экран, а не в жену:
— Где шлялась? Ребенок ужин не гретый ел.
— Да какое шлялась. С Верой в «Пятерочке» застряли, там акция на бытовую химию. Ты ж знаешь Верку, она до скончания века будет кассирше мозг выносить из-за трех рублей скидки.
— А че от тебя так аптекой прет? — Егор наконец повернул голову, и его маленькие глаза, подозрительно сощурились.
— Освежитель воздуха, — Даша выпалила первое, что пришло в голову, и нервно одернула блузку. — У Верки в машине новая вонючка, «Морской бриз». Пойду я в душ, а то липкая вся.
Она юркнула в ванную, повернула кран, чтобы вода зашумела. Пальцы у нее дрожали, когда она открывала навесной шкафчик, чтобы достать шампунь. На верхней полке, за упаковкой прокладок, лежал ее старый, потертый кошелек из кожзама, а внутри не зарплатная карта, которую она предъявляла мужу в день получки, а другая, синяя, с логотипом «Тинькофф». Даша знала баланс этой карты наизусть, до копейки, потому что каждое утро, сидя в туалете, она заходила в приложение и смотрела на шесть нулей, которые грели ее душу куда лучше, чем присутствие Егора.
Она работала в дистрибьюторской компании, занимающейся мясными деликатесами, на должности ведущего менеджера по работе с сетевыми клиентами, и ее реальный доход вместе с квартальными бонусами давно перевалил за двести восемьдесят тысяч.
Егор же, мастер цеха на заводе металлоконструкций, получал в лучшем случае семьдесят пять и при этом свято верил, что содержит семью, а жена у него сидит в конторе за какой-то сороковник.
Эту легенду Даша скормила ему еще шесть лет назад, когда поняла, что Егор, услышав про ее успехи, немедленно перестанет платить за квартиру, скинув все расходы на богатенькую женушку, и начнет требовать новый внедорожник. Ее тайный счет рос, пух на депозитах под сложный процент и недавно она, проконсультировавшись с риелтором, провернула сделку, от которой у нее самой до сих пор перехватывало дыхание.
В тихом районе, в старом фонде, на имя Инки, ее школьной подруги и единственного человека, кому она верила безоговорочно, была куплена двушка-распашонка. Инка, слава Богу, была девкой идейной, незамужней, без претензий, и с ней они заключили фиктивный договор займа на случай смерти, так что теперь у Даши имелась своя собственная бетонная норка, куда в случае атомной войны или истерики Егора можно было сбежать с сыном.
Она выключила воду, не вымыв голову, а просто постояв под струями, и, обернувшись полотенцем, прошла в спальню. Егор уже дрых, раскинув руки и заняв три четверти кровати. Да еще и храпел с таким надрывом, будто вот-вот выплюнет легкие. Даша легла на край, стянув на себя кусочек одеяла.
На следующий день, в субботу, у Даньки, их семилетнего сына, был утренник в районном доме культуры. Театральная студия ставила «Приключения Буратино», и Даня был там чуть ли не главной звездой, ему дали роль Пьеро с длиннющим белым рукавом и печальным стихом, который он тараторил без запинки. Даша наглаживала ему рубашку, когда из кухни выполз помятый Егор и спросил, сладко зевая:
— Даш, а че я джинсы свои парадные найти не могу? Во сколько выезжаем-то? Мне еще побриться надо, а то щетиной зарос, как бомж.
Даша замерла с утюгом в воздухе. Она совершенно не планировала брать его с собой. Нацепив на лицо маску сожаления, она ответила:
— Ой, Егор, ты че, забыл, что ли? Нам же еще две недели назад рассылка была в родительском чате. У них там карантин ввели и в зал пускают только одного взрослого от семьи. Будешь как дурак под дверью стоять. Я сама его свожу, отфоткаю на телефон и тебе скину.
— Да ну на фиг, эти их ограничения, клоунада, — проворчал Егор, но было видно, что он, в общем-то, и не рвется тащиться через полгорода ради десятиминутной сценки, где его сын машет тряпкой. — Ладно, давай, катись. Я тогда в гараж пойду, с мужиками пивка попью. Колян звал подвеску на его «Логане» перетряхивать.
Даша выдохнула. Собирала Даню с утроенной энергией, нарисовала ему черные слезки под глазами аквагримом, а потом, схватив ребенка в охапку, выскочила за дверь. На утреннике она сидела в третьем ряду и смотрела на сцену. Рядом с ней, через проход, сидела семья: папа, мама и младшая сестренка какого-то мальчика. Когда их ребенок вышел в костюме Артемона, папа так громко засвистел, зажав пальцы в рот, что зал зааплодировал еще и ему, а мама толкала его локтем в бок и шипела: «Дима, прекрати, ты же не на стадионе, ирод!» — а сама смеялась так, что у нее блестели глаза.
Даша сглотнула ком, подступивший к горлу. Она представила, как Егор сидел бы на этом месте. Он бы обязательно принялся бы комментировать каждую запинку детей с тошнотворным сарказмом, а под конец обязательно гоготнул бы на весь зал. От одной этой воображаемой сцены у нее зачесались ладони. Нет, пусть уж лучше Даня запомнит маму, которая хлопала одна, но так искренне, что ладони горели огнем.
Вечером того же дня Даша встретилась с Инкой в их любимой кальянной. Вернее, это числилось как «кальянная», а на деле был подвальчик с низкими диванами и терпким запахом вишневого табака. Инка, худая, как жердь, с коротким ежиком крашеных в пепельный блонд волос, уже мешала трубочкой коктейль, когда Даша плюхнулась напротив и заказала сразу двойной эспрессо с коньяком.
— Ну че, собственница хре.нова? — хмыкнула Инка и подвинула к ней папку из крафтовой бумаги. — Вот тебе квитанции за свет и воду за два месяца по твоей берлоге. Держи, а то я чувствую себя каким-то номинальным директором фирмы-однодневки.
— Заткнись, Ин, — Даша жадно отхлебнула кофе, обжигая нёбо. — Ты даже не представляешь, какая ты для меня палочка-выручалочка. Слушай, может, ну его, этот Таиланд? Поедем летом вдвоем на Алтай? Снимем домик на берегу Катуни, будем глушить пино и орать песни под гитару, а? Я на тебя путевку оформлю.
— А муженек твой драгоценный чего, опять не в курсе, что отпуск у тебя в этом году на три недели? — Инка прищурилась и выпустила клуб густого дыма, который медленно поплыл в сторону тусклой лампы.
— Ой, да ну! — Даша поморщилась так, будто раскусила лимон. — Я ему сказала, что меня отправляют в Новосибирск, на повышение квалификации от головного офиса. Обучение там какое-то в закрытом институте, без отрыва от производства, бла-бла-бла. Он все равно в эти мои офисные дела не вникает. Если я с ним поеду, это ж не отдых будет, Ин, а каторга. Он же каждые полчаса будет ныть, что ему скучно, что море мокрое, что пиво теплое, что местные на него не так смотрят, а потом нажрется в баре и затеет драку. Я с ним три года назад в Анапу ездила, мы тогда в пансионате жили. Так он мне такой скандал закатил из-за того, что я надела открытый сарафан на набережную, что на нас из окон соседних корпусов люди смотрели. Он орал: «Ты че, как прост.итутка, вырядилась, мужиков ищешь?!» Я потом весь оставшийся отпуск проходила в хлопковой простыне, как бабка. Нет уж, я или с тобой, или одна. А с ним я тупо не вывожу, у меня нервных клеток не хватит.
— А че ты тогда с ним живешь-то, мать? — Инка, как всегда, задавала самые простые и одновременно самые невыносимые вопросы, начисто лишенные романтической мишуры. — Ты же сама себя сжираешь. Посмотри, у тебя вон уже седые волосы полезли, а тебе тридцать два всего. Ты на кого стала похожа? Напуганная крыса, которая сидит на мешке с золотом в своей норе и боится пискнуть.
— Даньку жалко, вот чего! Он же отца любит по-своему, они по выходным в гараже там что-то пилят, гайки крутят, в войнушку играют. Если я сейчас на развод подам, Егор мне такую вендетту устроит, ты не представляешь. Он же собственник до мозга костей, у него в голове вбито, что я его собственность. Он про мои заначки, не дай Бог, пронюхает. Я не могу так рисковать. Дотяну лет до четырнадцати Данила, когда пацан уже сам будет выбирать, с кем ему жить, вот тогда и деру дам. У меня к тому времени уже, может, и квартира будет полностью обставлена.
— Смотри, доиграешься, Дарья, — Инка потушила окурок о дно пепельницы с такой силой, будто ставила печать. — Ты пока этот свой гениальный план «Побег из Шоушенка» вынашиваешь, он тебя поймает на вранье. Ты себя-то видела со стороны? Ты сейчас выглядишь как партизанка во вражеском тылу. Это ж сколько сил уходит на такую конспирацию?
А поводов для конспирации становилось все больше. Через пару недель у Дашиной начальницы, Риммы Викторовны, был юбилей, и отдел скидывался на подарок и посиделки в ресторане «Печки-лавочки», что на набережной. Даша скинула деньги тайком, а в день мероприятия сказала Егору, что у них глобальная инвентаризация. Будут пересчитывать до глубокой ночи. Утром, перед уходом, она вертелась у зеркала, примеряя новое темно-синее платье-футляр, которое выгодно обтягивало ее все еще стройную фигуру. Егор, жующий бутерброд с колбасой, замер на пороге кухни и уставился на нее возмущенными глазами.
— Это че за лярвин прикид? — спросил он, роняя крошки на пол. — Ты куда это вырядилась? На склад, где крысы бегают? Давай-ка, надень свой спортивный костюм.
— Егор, ну ты чего, в самом деле? Там же комиссия из Москвы приезжает, аудиторы. Мне нужно выглядеть солидно, чтобы нашу контору не приняли за шарашкину. Это же имидж компании.
— Солидно выглядит баба, которая мужа слушается, — он бросил недоеденный бутерброд на стол. — А ты выглядишь как прост.итутка, которая собралась мужиков клеить. Снимай эту хрень, я сказал. Или я сам с тебя сниму.
Даша замерла. Она смотрела на его отражение в зеркале: широкое, какое-то расплывчатое, в засаленной футболке, с красными прожилками в глазах, и это была уже не угроза, а констатация факта. Однажды он уже рвал на ней блузку, когда ему показалось, что она кокетничала с официантом. Она медленно, как сомнамбула, стянула платье через голову, оставшись в одном белье, и молча надела джинсы и свободную серую тунику, а в ресторане потом весь вечер отшучивалась. И за это она ненавидела его больше всего: не за то, что он запретил платье, а за то, что она подчинилась.
Самым страшным ритуалом для нее стали перекуры. Курила она «по-богатому», тонкие длинные сигареты. Если ей нужно было успокоиться, она придумывала повод выскочить из дома. Она говорила, что выносит мусор к помойке, что ей срочно нужно занести книжку соседке, что она пойдет встречать курьера с «Озона». И в этот момент она убегала в арку между старым детским садом и общежитием, где в основном курили подростки. Там, в темноте, она жадно затягивалась, прислушиваясь к шагам, и представляла, что Егор сейчас случайно пройдет мимо, увидит этот тонкий дымок из ее ноздрей. И тогда конец, потому что он с его домостроевскими замашками разнесет полквартиры за сам факт того, что его жена вообще дышит чем-то, кроме воздуха. Лучше курить в подворотне было лучше, чем слушать трехчасовую лекцию о падших женщинах и раке легких.
А потом случился тот самый телефонный звонок. Даша с Данькой сидели в «Бургер Кинге» в торговом центре. Данька уплетал картошку фри с чили-соусом, болтая ногами, а Даша краем глаза смотрела, как за соседним столиком молодая пара, лет двадцати пяти, о чем-то спорила. Девушка вдруг стукнула парня кулачком в плечо, он засмеялся, схватил ее в охапку и начал щекотать. Оба ржали как сумасшедшие. А потом парень просто взял ее за руку и сказал: «Кать, ну если ты так устала, может, тебе в самом деле с Майей на выходные сгонять в СПА? Я сам с мелким посижу, че ты как заведенная». И сказал он это так просто, что Даша чуть не подавилась картошкой. Она смотрела на эту Катю, на ее счастливую, расслабленную мордашку, и не могла понять: а где в ее собственной жизни свернула не туда именно она, Даша? Ведь они с Егором когда-то тоже смеялись, он когда-то носил ее на руках в общаге. А теперь она прячет от него доходы, оформляет тайную недвижимость на подругу и предпочитает пыльную арку обществу собственного мужа. Она думала об этом весь вечер, машинально отвечая на вопросы сына о том, почему у чизбургера одна котлета, если на картинке две.
Вечером, когда Даша укладывала Даньку, читая ему на ночь «Волшебника Изумрудного города» с выражением, стараясь делать разные голоса для Страшилы и Железного Дровосека, в прихожей громыхнула дверь. Егор вернулся из гаража не просто пьяным, а пьяным в стельку, злым и возбужденным одновременно. Он ввалился в детскую, не разуваясь, наследив на ковре мазутом, и, качнувшись, уставился на Дашу мутным, нехорошо блестевшим взглядом.
— Ну-ка, мать, пошли в зал, — приказал он, икая. — Разговор к тебе есть. Мы с мужиками сейчас сидели, Колян, его шурин Витёк и Толик. Витёк говорит мне, мол, слышь, Егор, а че это твоя Дашка на «БМВ» новом раскатывает? Он тебя, говорит, видел вчера на Малиновского. За рулем сидела, лыбилась, музыку слушала. Ты че, су.ка, машину купила, а от меня, мужа законного, спрятала? Ты где бабла надыбала, шал.ава? Ты че, бля, траха.ешься с кем-то на стороне за бабки?!
Даша оторопела, прижав книжку к груди. Она действительно вчера была на Малиновского, но ехала она на машине Риммы Викторовны.
— Ты с дуба рухнул, Егор? Какой «БМВ»? Это тачка начальницы моей, я тебе сто раз говорила, она мне иногда дает порулить!
— Врешь ты все! — взревел Егор и саданул кулаком по дверному косяку. — У тебя глаза бегают, как у мыши. Ты вечно врешь, я тебя насквозь вижу, дрянь ты крашеная! Ты где деньги прячешь? Я сейчас всю квартиру переверну, но найду твою заначку, а потом я тебя за порог выкину в чем мать родила и ребенка заберу, поняла?
И тут Даша поняла, что он сейчас действительно начнет переворачивать квартиру. И может найти кошелек в ванной, может найти выписку из банка, которую она, дура, не сожгла.
Она больше не могла врать. Устала. Запас выдуманных историй иссяк, как иссякает кредит на сим-карте. Она отступила на шаг, загородив собой кровать сына, который уже проснулся и смотрел на отца круглыми от ужаса глазами, и заговорила громко и беспощадно:
— Хочешь знать, где деньги? Хочешь правду, раз ты такой честный пролетарий? Я получаю в четыре раза больше тебя, Егор. В четыре. Уже несколько лет. И да, у меня есть своя квартира, купленная не на твои гроши, а на мои кровные, которые я заработала своей головой, пока ты протирал штаны в гараже и орал, что я никто и звать меня никак. Я оформила всё на Инку, потому что ты бы сожрал меня с потрохами, если б узнал, что у меня есть хоть рубль, которого ты не контролируешь. Я врала тебе каждый день, каждую минуту, потому что боялась тебя! Ты меня слышишь? Не уважала, а боялась! Я ненавижу с тобой отдыхать, я ненавижу твои вонючие носки, я стесняюсь ходить с тобой на людях, я прячусь в подворотне, чтобы покурить, лишь бы ты не трепал мне нервы! Ты меня раздавил, как червяка, и единственное, что меня держало, — это мысль, что однажды я от тебя сбегу!
Егор стоял с открытым ртом, его лицо из багрового становилось каким-то землистым, кулаки разжались, а руки безвольно повисли. Он, видимо, ожидал истерики, отрицания, но не этого концентрированного презрения, вылитого ему прямо в лицо в присутствии сына. Данька заплакал, уткнувшись носом в подушку и закрыв голову руками, и этот звук как будто разбил последнюю стену.
Егор попятился. Он не заорал в ответ, не кинулся с кулаками. Он просто сдулся, как проколотый воздушный шарик, его плечи опустились. Он сел на пуфик в коридоре, грязный, пьяный, жалкий, и уставился в свои следы на линолеуме. Даша смотрела на него, и ей было все равно. Как если бы она спустила воду в унитазе после долгой тошноты. Она подошла к тумбочке, дрожащей рукой достала свой кошелек, вынула оттуда карту и швырнула ее на пол перед мужем. Пластик глухо стукнулся о грязный сапог.
— Там, — сказала она, указывая пальцем. — Там сто тысяч с копейками. Мне не жалко. Забери. Считай это оплатой за то, чтобы ты прямо сейчас, ночью, оделся и ушел из этого дома. Я не могу больше ни минуты дышать с тобой одним воздухом, меня тошнит от тебя. Я сама подам на развод, сама найму адвоката, я тебе ничего не должна, я и так выплатила тебе сполна нервами. А Даньку ты увидишь по решению суда и в строго отведенные дни, если перестанешь пить.
Егор поднял карту, повертел ее в руках, потом посмотрел на всхлипывающего сына, на жену, и не нашел в себе больше сил ни на злость, ни на угрозы. Он крякнул, поднялся, взял с вешалки куртку и вышел из квартиры, тихо притворив за собой дверь. Не хлопнул. Просто прикрыл, как закрывают дверь в пустую комнату, из которой вынесли всю мебель.
Даша рухнула на край кровати к Даньке, прижала его к себе, чувствуя, как колотится его сердечко, и начала гладить его по голове, шепча какую-то успокоительную чушь про то, что все теперь будет по-другому, что мама никому их не даст в обиду. А потом, когда он уснул с мокрым от слез лицом, она взяла телефон и набрала Инку.
— Ин, — голос у нее был сорванный, но в нем впервые за много лет не звенел страх. — Инка, приезжай за мной с утра. Поможешь шмотки перевезти. Я ухожу. Нет, не думай, я не плачу и не срываюсь. Я просто разорвала эту гребаную клетку изнутри, и мне, знаешь, даже дышать легко. Только сигареты мне купи по дороге. Я теперь буду курить на своем собственном балконе, и мне на это наплевать, кто что скажет.
