Геннадий Петрович Лукьянов считал себя мужчиной тонким. Не в смысле телосложения — живот у него давно перевалил за ремень и жил какой-то своей, отдельной жизнью — а в смысле психологическом. Он любил говорить, что «умеет читать людей». Особенно женщин.
Пятьдесят восемь лет — возраст, когда мужчина, по его собственному убеждению, достигает пика мудрости. Позади два развода, трое взрослых детей, которые звонят исключительно когда нужны деньги, и твёрдая жизненная философия: женщину надо проверять сразу.
Галину он встретил на сайте знакомств. Фотография была приличная — улыбчивая женщина пятидесяти двух лет, с ямочками на щеках и хитринкой в глазах. В анкете написала, что любит готовить, ценит уют и ищет «настоящего мужчину». Геннадий немедленно решил, что он и есть этот самый настоящий.
Переписка шла бойко. Галина оказалась остроумной — что Геннадия слегка насторожило, но он списал это на допустимый недостаток. Через две недели он пригласил её на чай.
— Приходи в воскресенье, часа в три, — написал он. — Я живу один, квартира хорошая, чай заварю, попьем с тортиком.
— С удовольствием, — ответила Галина, поставила смайлик с чашкой и ничего не заподозрила.
Воскресенье Геннадий провёл продуктивно.
Он лежал на диване до двух, смотрел хоккей, съел яичницу из четырёх яиц, бутерброды с колбасой, выпил два чая и кофе. Все приборы, чашки, сковородку и кастрюльку, в которой зачем-то варил сосиски ещё в пятницу, аккуратно составил в раковину.
Раковина приняла всё это великодушно, как умеет только кухонная раковина.
Геннадий окинул натюрморт взглядом знатока и удовлетворённо кивнул. Картина была убедительная: тарелки, покрытые желтоватым налётом яичного желтка, кружки с кофейными кольцами на дне, сковородка с припёкшимися остатками, ложки, вилки, и венчающая всё это сооружение кастрюлька с призрачным запахом пятничных сосисок.
Вот и проверим, — подумал он с удовольствием охотника, расставившего капкан.
Теорию он разработал давно. Первая жена Люда была красавицей, но хозяйкой никудышной — и он это проглядел, потому что не проверил вовремя. Вторая жена Тамара мыла посуду охотно, зато потом припоминала это годами. Вывод был логичен: настоящая хозяйка моет без разговоров и с душой.
В 14:58 он причесался, надел чистую рубашку — всё-таки не зверь — и включил чайник.
Галина позвонила в дверь ровно в три. Пунктуальность — хороший знак, машинально отметил Геннадий, открывая.
Она оказалась лучше фотографии. Тёплые карие глаза, лёгкий шарф, запах приятных духов. В руках — коробка печенья.
— Вот, к чаю, — сказала она и улыбнулась.
— Заходи, заходи, — Геннадий посторонился, стараясь выглядеть радушно, хотя внутри уже потирал руки.
Квартира была… квартирой. Мужской, необжитой, с футбольным мячом в прихожей и календарём на стене, где был отмечён только день рождения самого Геннадия.
Галина прошла в кухню — и остановилась.
Пауза была секунд пять. Геннадий отсчитывал их с удовольствием.
— Ну вот, — сказал он тоном человека, открывающего карты, — хозяйство моё нехитрое. Ты, говоришь, любишь порядок и готовить умеешь? — он кивнул на раковину. — Вот и покажи, какая ты хозяйка.
И улыбнулся. Широко. Победительно.
Галина посмотрела на раковину.
Потом на Геннадия.
Потом снова на раковину.
На её лице произошло несколько быстрых и интересных движений — удивление, понимание, и наконец то, что Геннадий истолковал как замешательство, а на самом деле было сдерживаемым смехом.
— Геннадий, — сказала она очень спокойно, — я правильно понимаю, что ты пригласил меня на свидание… чтобы я помыла посуду?
— Ну не посуду, — он слегка отступил, — это так, проверочка. Посмотреть, как ты в быту.
— Проверочка, — повторила она задумчиво, как будто пробовала слово на вкус. — Понятно.
Она поставила коробку с печеньем на стол — аккуратно, без злости — взяла сумочку, которую только что повесила на крючок в прихожей, и надела шарф.
— Ты куда? — опешил Геннадий. — Чай же…
— Геннадий, — перебила она, и в голосе не было ни капли истерики, что почему-то испугало его больше всего, — я работаю главным бухгалтером двадцать лет. Держу собственную квартиру, воспитала сына, и по пятницам хожу на танго. Мыть посуду я умею прекрасно. Свою.
Она застегнула пуговицу.
— А тест у тебя, знаешь ли , получился. Только не тот, который ты планировал.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка — это Геннадию ,было почему-то обиднее всего.
Он постоял в прихожей, потом вернулся на кухню. Раковина смотрела на него с прежним терпением. Печенье в коробке было хорошее — овсяное с шоколадной крошкой, он такое любил.
Геннадий открыл кран.
Вода была горячая. Губка нашлась под раковиной. Средство для мытья посуды закончилось ровно наполовину — значит, он всё-таки иногда мыл посуду.
Пока он тёр сковородку, в голове крутилось её лицо — не злое, нет. Спокойное. Вот это спокойствие и было самым неудобным.
Тест, — думал он, соскребая желток. — Умный я, блин.
Кастрюлька от пятничных сосисок отмылась с трудом, но далась в конце концов. Геннадий составил всё на сушилку, вытер руки и поставил чайник — уже просто так, для себя.
Открыл коробку печенья. Откусил.
Вкусное. Она разбиралась в печенье.
Он посмотрел на телефон. Подумал. Написал:
«Галина, я повёл себя по-дурацки. Извини.»
Она ответила через двадцать минут. Одним словом:
«Знаю.»
И смайлик. Не злой. Хитрый — как на фотографии.
Геннадий уставился в экран, и что-то такое медленно и неловко шевельнулось у него в груди. Не в животе — именно в груди, где, как он подозревал, раньше было что-то важное, но давно заросло ленью и теориями.
Он написал: «Можно я приглашу тебя в кафе? Там посуду моют другие люди.»
На этот раз пауза была короче.
«Можно. Но печенье я всё равно принесу. Своё.»
Говорят, что в пятьдесят восемь лет мужчина уже сложившийся. Всё понял, всему научился, дальше некуда.
Геннадий Петрович Лукьянов сидел на кухне с кружкой чая, смотрел на чистую раковину и думал, что, кажется, кое-чему он всё-таки ещё не научился.
И — странное дело — это его почти радовало.
