Варвара стояла у серванта, когда зазвонил телефон. Она знала, что это Вера, внучка. Она звонила каждую субботу в одно и то же время, в полдесятого утра. Надо сказать, Варвара и сама жила по расписанию, в восемь – завтрак, в девять – протереть пыль с серванта, в половине десятого – ждать Верин звонок.
Расписание появилось шесть лет назад, когда ушел Андрей. И с тех пор оно держало ее на плаву.
– Бабуль, – торопливо начала Вера. – Мы не успеваем до твоего дня рождения. Работа, бабуль, ну ты знаешь. Ну, может, через недельку-полторы?
Варвара перехватила трубку поудобнее. Худощавая, чуть сутулая, в бурого цвета кардигане поверх ночной рубашки, с аккуратным каре, подкрашенным хной в рыжину. Хотя пора бы уже прекратить, все равно седина пробивается.
На заднем плане у Веры что-то стукнуло, кто-то хохотнул.
– Ну что ж, – Варвара помолчала. – Ладно, Верочка.
– Ты не обижаешься?
– А чего обижаться.
Вера еще что-то говорила про проект, про начальника, про то, что Москва сжирает все время без остатка, но Варвара уже не слушала. Она смотрела на сервант: темный, полированный, с фотографией Андрея на верхней полке. Андрей на фото был молодой, усатый, в форме. Еще до того, как его списали с пожарки по здоровью. Рядом с фотографией лежал конверт.
Обычный белый конверт, такие продают на почте. На нем Варвара написала «Верочке» неровными, крупными буквами, потому что левый глаз видел уже не очень.
Она положила трубку, открыла стеклянную дверцу серванта и переложила конверт с полки на полку, повыше, за чашки, чтобы не бросался в глаза. Потом передвинула обратно. Потом прижала его к груди и постояла так, закрыв глаза.
В конверте было то, что она собирала восемь лет. С каждой пенсии по три, по пять тысяч, иногда по тысяче, когда не получалось больше. В кухонном шкафу лежала тетрадка, куда она записывала каждую сумму аккуратным столбиком, как когда-то в пекарне – приход, расход, остаток. Тетрадка была исписана до середины.
Варвара вернула конверт на полку, закрыла дверцу серванта и потерла правый бок чуть ниже ребер. Болело привычно, ровно, как болит уже не первый месяц.
Потом она пошла на кухню ставить чайник, потому что в десять – чай, а расписание нарушать нельзя. Если его нарушить, можно начать думать, а думать ей сейчас не хотелось.
***
Внучек у Варвары было две. Вера, старшая, двадцать семь лет, жила в Москве и снимала комнату. Работала в какой-то конторе, и контора эта, судя по Вериным рассказам, была чем-то средним между каторгой и сумасшедшим домом.
Ева, младшая, двадцать два года, училась в Твери и приезжала чаще. Потому что от Твери до Вышнего Волочка – час на электричке, а не четыре, как Вере из Москвы.
Давным-давно, когда Андрей был еще с ней, внучки, тогда еще не обремененные универом и работой, приезжали каждое лето. Варвара кормила их окрошкой, гоняла купаться на канал. На настоящий канал, не в какую-нибудь канаву, и слушала, как они визжат на мелководье.
Андрей возился с ними во дворе, чинил Евке велосипед и рассказывал Верке про пожары. Та слушала, приоткрыв рот, и сжимала челюсть, когда было страшно.
Потом внучки выросли, Андрей ушел, а лето стало тихим и пустым, как квартира в пятиэтажке, где гулял сквозняк из форточки. Да бормотал телевизор, который Варвара включала просто так, чтобы не было так тихо.
Тут вот что важно понять: Варвара не была такой старушкой, которая вечно жалуется. Никогда не звонила первой, не просила приехать, не плакала в трубку. Привычка не жаловаться досталась ей от матери. Варвара считала, что слезы – это роскошь, которую могут позволить себе те, кому больше нечем заняться.
Она и на работе была такая. Тридцать лет отстояла в пекарне, месила тесто, считала приход-расход, следила за печью. Теперь на месте пекарни стоял салон сотовой связи.
И каждый раз, когда Варвара проходила мимо, она отворачивалась. Не от обиды, а просто так, по привычке.
Соседка Клавдия Петровна заглянула после обеда. Она всегда заглядывала, каждый день, в одно и то же время. Клавдия Петровна была женщина крупная, громкая. Такие на весь двор обсуждает цены на картошку, и Варвара ее терпела, потому что к вечеру стены начинали давить, а разговор, даже глупый, даже про картошку, немного отпускал.
– Варь, ну чего сидишь одна? – Клавдия Петровна устроилась на табуретке, не снимая куртки. – День рождения послезавтра, а у тебя даже салатов нет.
– А кому их есть? – Варвара теребила манжету кардигана, бурого, с обтерханными краями. – Девчонки не приедут.
– Как это не приедут?
– А вот так. Работа у Верки, учеба у Евки. Все как обычно.
Клавдия Петровна покачала головой, и Варвара подумала, что сейчас начнется – про неблагодарных детей, про то, что раньше было не так, про уважение к старшим.
Но Клавдия Петровна только вздохнула и достала из пакета банку огурцов.
– На вот. Соленые, с прошлого лета, с огорода.
Варвара взяла банку и поставила на стол. Потом вдруг обронила негромко, глядя в окно:
– Мне бы до конца апреля дотянуть.
– Чего до конца апреля? – не поняла Клавдия Петровна.
– Да так, – Варвара одернула себя и махнула рукой. – Мысли всякие. Не слушай.
Клавдия Петровна ушла через полчаса, а Варвара достала из кухонного шкафа тетрадку и раскрыла на последней заполненной странице. Столбик цифр, ровный, аккуратный, как инвентарная ведомость в пекарне. Внизу подчеркнуто двойной чертой: итого.
Варвара посмотрела на цифру, пошевелила губами, будто пересчитывала, и закрыла тетрадку. Пальцы чуть дрожали.
Она прижала ладонь к правому боку, коротко, привычно, как прижимают к ушибленному месту, и убрала тетрадку обратно в шкаф.
***
На следующее утро Варвара оделась потеплее, потому что апрель в Вышнем Волочке обманчивый: солнце светит, а ветер пробирает до костей. Пошла на почту знакомым маршрутом, через двор, мимо магазина, потом направо, через скверик, где старые липы еще не выбросили листья, и дальше до почты.
Посылку она собрала с вечера. Варенье – три банки, черносмородиновое, Евкино любимое. Тяжелое, пришлось нести в сумке через плечо, и сумка оттягивала руку. На почте пахло сургучом и старой бумагой.
Варвара отстояла очередь из двух человек и назвала адрес Евкиного общежития в Твери.
– Бабушка, вам бы полегче что отправлять, – буркнула оператор, взвешивая коробку.
– Внучке варенье, – Варвара пожала плечами.
На обратном пути она шла медленнее, чем обычно. Остановилась у лавочки возле подъезда, посидела, подставив лицо холодному солнцу, и только потом поднялась на третий этаж.
Телефон зазвонил к вечеру. На экране высветилось «Евочка», так Варвара записала номер младшей внучки.
– Бабуль! – Ева тянула гласные, говорила нараспев, и от ее голоса Варваре всегда становилось тепло, будто кто-то накинул шаль на плечи. – Бабуль, я не смогу приехать на день рождения. Зачеты, бабуль, понимаешь? Но я через две недели – точно-точно, обещаю!
– Хорошо, деточка, – Варвара кивнула, хотя Ева не могла этого видеть. – Главное – приезжай. Когда сможешь, тогда и приезжай.
Она положила трубку и некоторое время сидела, глядя на потемневшее окно. Не обиделась. Но что-то кольнуло под ребрами, не обида, а похожее на нетерпение, когда ждешь поезд на платформе, а табло не обновляется.
***
В свой день рождения Варвара встала в семь, раньше обычного. Надела чистую кофту, голубую, которую берегла для поликлиники и праздников. Накрыла стол на одну персону: тарелка, вилка, нож, салфетка, все ровно, по линейке, как будто ждала комиссию. На стол поставила огурцы Клавдии, нарезала хлеб, достала из холодильника сыр и колбасу. А торта не было, печь она больше не могла, а покупной казался ей оскорблением. Тридцать лет в пекарне, и покупной торт? Нет уж.
Потом она подошла к серванту, открыла стеклянную дверцу и достала конверт. Села за стол, положила его перед собой и долго смотрела на надпись «Верочке». Буквы прыгали – то ли от света, то ли от того, что глаза были мокрые.
Варвара открыла конверт и вынула письмо. Перечитала в который раз, шевеля губами, как будто проверяла, все ли на месте.
«Верочка, деточка. Пишу тебе, потому что в глаза, наверное, не смогу, голос сядет, толку не будет. У меня нашли кое-что, в декабре еще, на обследовании. Отправили к областному, жду повторных анализов в конце апреля. Может, ничего особенного, не знаю пока, да и знать не хочу. Но на всякий случай вот.
Тут деньги. Я откладывала восемь лет, с каждой пенсии. Четыреста двенадцать тысяч. До пятисот не дотянула, прости. Это тебе на первый взнос. Хватит, чтобы начать, а остальное сама заработаешь, ты у нас молодец.
Евке я отправила варенье. Потом и ей соберу, если успею.
Не реви. Живи. И когда будешь переезжать, то возьми с серванта фотографию деда. Он бы хотел, чтобы она стояла у тебя.
Бабушка Варя».
Варвара сложила письмо, убрала в конверт и заклеила. Руки тряслись, но она справилась. Намочила языком клеевую полоску и прижала пальцем, сильно, до белых ногтей, а потом положила конверт обратно в сервант и закрыла дверцу.
Потом села за накрытый стол, одна, перед нетронутым хлебом и банкой огурцов, и стала ждать. Чего ждала – сама не знала. Может, звонка. Может, просто стало слишком тихо, и надо было переждать это, как пережидают грозу. Не двигаясь, чтобы не задело.
В дверь позвонили.
Варвара не шевельнулась, решила, что это Клавдия Петровна. Но позвонили снова, настойчиво, длинным звонком, и следом раздался стук ладонью по двери, глухой и нетерпеливый.
Она поднялась, пошла в коридор, щелкнула замком и увидела Верку. Длинную, нескладную, с коробкой в руках, от которой пахло ванилью и карамелью.
А за Веркиной спиной стояла Ева, рыжая, растрепанная, с пакетом, из которого торчали цветы, завернутые в газету.
– Бабуль! – Ева расплылась в улыбке. – С днем рождения! Мы пошутили, бабуль!
Вера протянула коробку. Торт… Не покупной, заказной, с надписью «Бабуле Варе» кривыми кремовыми буквами. И Варвара почему-то подумала, что буквы на торте такие же неровные, как на конверте.
Она хотела что-то вымолвить. Открыла рот и не смогла. Стояла на пороге и чувствовала, как подкашиваются колени, а в груди распирает так, будто там стало тесно.
Потом обняла обеих, крепко, молча, прижала к себе, как прижимала конверт утром.
Конверт лежал в серванте. Варвара его не достала, не сегодня. Сегодня был день рождения, на пороге стояли ее девочки, а до конца апреля оставался целый месяц, и она решила, что месяц – это много. Этого хватит.
В конце апреля стало ясно, что Варвара переживала напрасно, «кое-что» не подтвердилось. И она решила не отдавать пока конверт Вере. Решила, что подкопит, как и хотела, до круглой суммы.
Но иногда она думает, что надо бы отдать. Без письма, только деньги. Потому что… мало ли что.
