— Андрей, это мама. Перезвони, когда сможешь.
Валентина нажала отбой и положила телефон на подоконник, рядом с геранью. Та давно просила воды — листья чуть свернулись по краям, — но она забыла. Опять.
Три дня она забывала про герань. С тех пор, как Андрей позвонил сам — первый раз за четыре месяца — и сказал то, что сказал.
— Мам, я нашёл их. Настоящих. Биологических. У них дом под Москвой, бизнес… Они хотят познакомиться.
— Ну и хорошо, — ответила она тогда. — Познакомься.
— Ты не понимаешь. Они зовут насовсем. Говорят, я им нужен.
Она тогда долго смотрела в окно. За окном шёл снег.
— А я тебе не нужна?
Пауза. Слишком длинная.
— Мам, ну ты же понимаешь…
Она не стала дослушивать. Просто сказала «хорошо» — тем голосом, которым говорят не «хорошо», а «больно» — и повесила трубку.
С тех пор звонила сама. Раз в три дня. Он не брал.
Валентина взяла его из детдома в сорок один год. Муж к тому времени ушёл — не к другой, просто ушёл, как уходят от женщин, которые хотят детей, а бог не даёт. Она не держала. Отпустила и стала жить дальше — одна, в этой вот хрущёвке с низкими потолками и видом на трансформаторную будку.
Андрею было шесть. Маленький, тощий, с ушами торчком и взглядом — как у зверька, который ждёт удара. Она взяла его за руку прямо в детдомовском коридоре, и он не отдёрнул. Только спросил:
— Ты меня вернёшь?
— Нет, — сказала она.
— Точно?
— Точно.
Он подумал секунду и кивнул. С этого и началось.
Тамара Ивановна из соседней квартиры зашла без звонка — у них так было заведено, без церемоний.
— Валь, ты ела сегодня?
— Ела, — соврала Валентина.
— Вот и видно. — Тамара поставила на стол кастрюльку. — Борщ. Не отнекивайся.
Она села напротив, оперлась подбородком на ладони и смотрела, как Валентина не ест борщ, а только переставляет ложку из руки в руку.
— Опять не позвонил?
— Он занят.
— Валя.
— Что — Валя? Занят человек, что тут такого.
Тамара помолчала. Потом сказала — тихо, без нажима:
— Ты в прошлый раз говорила, что он занят. И в позапрошлый. Уже полгода занят.
— Ну и что? У него жизнь своя. Я не обязана…
— Валь, прекрати. — Тамара встала, долила чаю. — Ты его ждёшь каждый день. Я вижу — ты к телефону кидаешься, как девочка. Любой номер незнакомый — и уже вся напряглась.
Валентина не ответила. Поднесла ложку ко рту, поставила обратно.
— Он хороший мальчик, — сказала она наконец. — Просто… сложно ему сейчас. Новые люди, новая жизнь. Это же стресс.
— Угу, — сказала Тамара без выражения.
— Что «угу»?
— Ничего. Ешь борщ.
На стене в коридоре висела фотография. Андрею лет тринадцать, они с Валентиной на даче у подруги — он держит огромный кабачок и смеётся так, что глаза зажмурены. Она рядом, смотрит на него, и лицо у неё такое… Тамара иногда думала, что никогда в жизни не видела человека, который смотрит на другого человека вот так.
Валентина прошла мимо фотографии — привычно, не глядя.
Взяла с подоконника телефон. Поставила на зарядку.
И всё-таки полила герань.
Богатые родственники нашлись через сайт — один из тех, где ищут своих. Андрей зарегистрировался тайком, ещё два года назад, и долго ни на что не надеялся. А потом пришло сообщение от какой-то Ирины Георгиевны — двоюродная тётка по отцовской линии, бездетная вдова с домом в Подмосковье и, судя по фотографиям, деньгами, которые некуда девать.
Валентина узнала об этом не от него. Рассказала соседка по лестничной клетке — случайно, не со зла, просто столкнулись у почтовых ящиков.
— Ваш-то Андрей, говорят, родню нашёл богатую? Вот радость!
Валентина сказала «да, радость» и поднялась домой.
Села на кухне. Долго смотрела на клеёнку в мелкий цветочек — ту самую, которую они с Андреем выбирали на рынке, когда ему было девять. Он тогда долго спорил, что надо брать синюю в клетку, а она хотела эту. В итоге взяли её. Он насупился, но через день уже водил по ней пальцем — по цветочкам — пока делал уроки.
Клеёнка давно выцвела. Края растрепались.
Надо бы новую.
Она не купила.
Андрей позвонил сам через неделю после того разговора — голос бодрый, почти незнакомый.
— Мам, ну ты же рада за меня, правда? Там такие люди… Ирина Георгиевна говорит, отец мой был очень способный, просто обстоятельства…
— Рада, — сказала Валентина.
— Они хотят познакомиться со мной поближе. Я, наверное, на месяц туда…
— Хорошо.
— Ты не обидишься?
Она посмотрела на клеёнку.
— Нет. Езжай.
Месяц растянулся. Потом ещё один. Потом звонки стали короче, реже, суше — будто кто-то постепенно убавлял звук.
В феврале Валентина поскользнулась у подъезда. Ничего серьёзного — ушибла запястье, посидела на лавочке, отдышалась. Тамара увидела из окна, выбежала в чём была, в тапочках по снегу.
— Господи, Валь, вставай, вставай осторожно…
— Да я сама.
— Сама она. Дай руку.
Дома Тамара обмотала запястье, заварила чай и сказала — как бы между прочим, в сторону:
— Андрею позвонила?
— Зачем его беспокоить.
— Валя, ты упала.
— Ну упала. Не умерла же.
Тамара поставила кружку на стол громче, чем собиралась.
— Ты его защищаешь. Уже полгода защищаешь человека, который трубку не берёт.
— Он берёт. Просто редко.
— Последний раз когда был?
Валентина промолчала. Потёрла запястье.
— На Новый год звонил, — сказала наконец.
— Это три месяца назад.
— Ну и что? У него своя жизнь, я же говорю. Там люди, дела…
— Валь. — Тамара села напротив, говорила тихо, почти шёпотом. — Я помню, как ты на три работы ходила. Помню, как зимой в рынке стояла, варежки продавала, чтобы ему куртку купить нормальную. Он тогда вымахал за лето, старая не застёгивалась.
— Ну и купила. И что?
— И то, что он об этом не знает. Ты ему не рассказывала.
— А зачем рассказывать? Мать должна обеспечивать ребёнка, это не подвиг, это обязанность.
Тамара посмотрела на неё долго. Потом встала, молча вымыла кружки и ушла.
Весной Андрей прислал деньги. Перевод на карту — без звонка, без записки. Просто сумма.
Валентина смотрела на уведомление минут пять. Потом зашла в приложение и вернула перевод обратно.
Написала коротко: Мне не нужны деньги. Я просто хотела сына.
Он не ответил.
Она убрала телефон в ящик стола и достала старую куртку — ту самую детскую, которую давно надо было выбросить. Рукава до локтя, молния сломана. Она её штопала иногда — просто так, без смысла. Руки сами тянулись.
Тамара как-то спросила:
— Зачем чинишь? Не наденет уже.
— Знаю, — сказала Валентина и продолжила штопать.
Лето прошло тихо. Осень — ещё тише.
В ноябре Тамара заметила, что Валентина перестала выходить за продуктами. Стала приносить сама — как бы невзначай, «у меня лишнее». Валентина не спорила, только благодарила коротко и убирала в холодильник.
Однажды вечером Тамара зашла и увидела: Валентина сидит за столом, перед ней открытая шкатулка. Деревянная, с облупившимся лаком. Что-то перебирает внутри — медленно, как будто считает.
— Что это?
— Так. — Валентина закрыла крышку. — Ничего важного.
Но убирать не стала. Оставила на столе.
Валентина слегла в декабре.
Не сразу — сначала просто кашель, потом температура, потом три дня, когда она не вставала вообще. Тамара приходила утром и вечером, приносила бульон, меняла полотенце на лбу, открывала форточку.
На четвёртый день, когда Валентина лежала с закрытыми глазами и дышала как-то не так — слишком ровно, слишком тихо, — Тамара взяла её телефон. Нашла Андрея в контактах. Набрала.
Он взял трубку после второго гудка.
— Алло?
— Андрей, это Тамара Ивановна, соседка. Мама твоя болеет. Серьёзно.
Пауза.
— Насколько серьёзно?
— Приехал бы.
Ещё пауза — длиннее.
— Тамара Ивановна, я сейчас не могу просто так… У меня дела, Ирина Георгиевна как раз…
— Андрей. — Тамара говорила тихо, чтобы Валентина не слышала. — Она тебя ждёт. Уже год ждёт. Каждый день ждёт.
— Она сама мне говорила, что всё понимает.
— Она тебе много чего говорила. Это не значит, что всё так и есть.
Он помолчал.
— Я постараюсь на следующей неделе…
Тамара нажала отбой.
Положила телефон на тумбочку. Посмотрела на Валентину — та лежала, отвернувшись к стене.
— Слышала? — спросила Тамара.
— Нет, — сказала Валентина.
Обе знали, что слышала.
Она поправилась — медленно, как всё в её возрасте. К Новому году уже вставала сама, ходила на кухню, кипятила чайник. Тамара заходила реже — Валентина попросила не каждый день, сказала, что неловко.
Однажды вечером Валентина достала шкатулку снова.
Открыла.
Внутри — молочный зуб в маленьком конвертике с подписью «Андрюша, 7 лет». Школьная грамота — «за отличную учёбу», третий класс, уголки пожелтели. Фотография: он на велосипеде, первый день, ещё боится, но делает вид, что нет — губы сжаты, брови сдвинуты, очень серьёзный. И сложенный вчетверо листок в клеточку.
Она разворачивала его много раз. Знала наизусть.
Но развернула снова.
Её почерк — торопливый, с наклоном вправо. Список. Без заголовка, просто столбик:
Сапоги зимние — отложила до следующего года Отпуск в Анапу — не поехала Зубной врач (коронка) — перенесла Пальто новое — не купила, старое ещё носится Курсы английского для себя — не пошла, дорого Велосипед Андрюше — купила
Внизу, другой ручкой, позже дописано:
Не жалею ни об одном дне.
Валентина сложила листок. Убрала в шкатулку. Закрыла крышку.
За окном шёл снег — мелкий, неспешный, такой же, как в тот день, когда Андрей сказал ей про биологических родственников.
Она посидела ещё немного. Потом встала, подошла к окну, постояла.
Телефон на подоконнике молчал.
Она не взяла его в руки.
Впервые за год — не взяла.
Тамара нашла её утром — тихо, без лишнего. Валентина лежала аккуратно, руки сложены, на тумбочке стакан воды и очки. Рядом — шкатулка.
Тамара долго стояла в дверях. Потом зашла, села на краешек стула. Посмотрела на шкатулку.
Взяла.
И решила — сама не зная почему — что отдаст её Андрею. Не сейчас. Потом. Когда придёт время.
Пусть сам разберётся, что с этим делать.
Шкатулку Тамара передала через год.
Не искала его сама — он объявился. Позвонил в дверь однажды в октябре, в серый будний день, без предупреждения. Тамара открыла и не сразу узнала — похудел, осунулся, под глазами тени такие, что не за неделю нажиты.
— Тамара Ивановна… Я хотел на квартиру зайти. Мамину.
— Квартира уже не мамина, — сказала Тамара. — Продали. Ты же знаешь, ты подписывал.
Он кивнул. Помолчал.
— Я просто… не знаю зачем приехал.
— Зайди.
Она усадила его на кухне, поставила чайник. Он сидел прямо, руки на коленях, смотрел в стол. Пальто не снял.
— Как вы там? — спросил наконец. — С Ириной Георгиевной?
— Это ты у меня спрашиваешь?
Он не ответил. Взял кружку, но не пил.
Тамара вышла в комнату. Вернулась с шкатулкой. Поставила перед ним на стол.
— Это она для тебя оставила. Сам разберёшься.
Он посмотрел на шкатулку. Не открывал — просто смотрел, как будто боялся.
— Она злилась на меня? — спросил тихо.
— Нет.
— Ждала?
Тамара помолчала.
— До последнего.
Он открыл крышку. Долго смотрел внутрь — на конвертик, на грамоту, на фотографию с велосипедом. Потом взял листок в клеточку. Развернул.
Тамара встала, отвернулась к окну. За стеклом летели первые октябрьские листья — медленно, будто им некуда спешить.
Она не смотрела на него.
Но слышала — как он не плачет. Просто молчит. Долго.
А потом — тихий звук. Не слова, не всхлип. Просто стул отодвинулся.
Она обернулась.
Андрей сидел на полу, прямо у стола, в пальто, со сложенным листком в руках. Спина прямая. Лицо — никакое. Только руки чуть дрожат.
Тамара не сказала ничего.
Налила ему чаю. Поставила рядом на пол.
И вышла в коридор — дать ему побыть одному с тем, что уже не исправить.
