— Ты оглохла? Я спрашиваю, где ужин?
Дверь ударилась о стену так, что в кухне звякнула посуда. Гена вошёл не как человек, вернувшийся домой, а как проверяющий, который заранее знает, что найдёт нарушения. Тяжёлые ботинки он снимать не стал. Прошагал по коридору, оставил на светлом полу рыжие комья глины, бросил сумку под вешалку, куртку на тумбочку, а шапка полетела к зеркалу и сползла на пол.
Надежда Аркадьевна стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и не двигалась. Ей было пятьдесят семь лет, и про мужа она давно знала одну вещь. У него было два голоса. Один для людей, мягкий, с шуточками, с «ну что вы, это пустяки». Другой для неё, обиженный и громкий, как у начальника, которого подвели подчинённые.
— Добрый вечер, Гена, — сказала она.
— Какой он добрый! — Он наконец нагнулся к шнуркам и засопел. — Три дня на ногах. Три дня, ты понимаешь? Приезжаю, а в квартире темно, как в погребе. Ты чем тут занималась?
— Работала.
— Работала, — протянул он и скривился. — Рисуешь свои квадратики и называешь это работой. Люди на объектах мёрзнут, а она сидит в тепле, чаи гоняет. Ужин где, спрашиваю?
— Суп в кастрюле. Разогрей.
— Разогрей! Я с дороги! Нормальная жена мужа встречает, а не отправляет к плите.
Он протиснулся мимо неё, и вместе с ним в кухню вплыл запах. Сладкий, тяжёлый, цветочный. Жасмин. Не тот лёгкий, что бывает в июне под окнами, а тот, которым обливаются щедро, из флакона, не жалея. Надежда Аркадьевна вдохнула и почувствовала, как внутри что-то тихо встало на место, будто последняя деталь в сложной сборке. Сама она ничем таким не пахла никогда. Когда работала, вообще старалась обходиться без запахов, потому что от них болела голова.
— Чем это от тебя пахнет? — спросила она ровно.
— Чем надо, тем и пахнет. В автобусе тёрся, там тётки всякие. — Гена открыл холодильник и уставился в него. — А колбасы почему нет? Я же говорил, что мне нужна колбаса.
— Ты ничего мне не говорил, Гена. Ты оставил записку на холодильнике. «Уехал на объект, буду в пятницу». Сегодня воскресенье.
— И что? Я же предупредил.
— А на звонки не отвечал.
— Телефон сел. Что я, зарядку на дерево повешу?
Надежда Аркадьевна вышла в коридор, подняла с тумбочки его куртку, чтобы повесить на крючок, и из кармана выскользнул бумажный квадратик, сложенный вдвое. Она развернула его, вернулась на кухню и положила на стол рядом с его локтем.
— Что это? — буркнул он.
— Прочитай.
Он нехотя взял, пробежал глазами. Чек был узкий, с выцветшими буквами. Придорожный мотель «Сосновый берег». Номер двухместный. Две ночи. Оплата картой, и последние четыре цифры были его, она знала их наизусть, потому что сама когда-то настояла, чтобы карту оформили на семью.
— Ну, — сказал Гена. — И что?
Он даже не покраснел. Вот это её и удивило сильнее всего. Она готовилась к бегающим глазам, к возмущению, к «ты что, за мной следишь?». А муж откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с усталым превосходством, как смотрят на ребёнка, который спрашивает очевидные вещи.
— Алинка с отчётом зашивалась, — сказал он. — Девчонка молодая, двадцать девять лет, одна, в чужом городе. Мы поехали на объект, застряли с бумагами, дороги развезло. Что, ей на улице ночевать? Я снял номер, помог человеку. Мне, между прочим, спасибо надо сказать, а не чеками в нос тыкать.
— Номер один на двоих, Гена.
— Двухместный, потому что одноместных не было. — Он зевнул. — Надя, не делай из мухи слона. Мне разрядка была нужна. Понимаешь? Разрядка. Я вкалываю, как лошадь, а дома тишина и твои мониторы. Ты в последние годы как мебель стала. Правильная, удобная, а толку никакого. Мужику тоже надо, чтобы с ним посмеялись, поговорили по-человечески.
Она слушала и удивлялась собственному спокойствию. Руки не дрожали. Только чайник на плите начал посвистывать, и она выключила его, не глядя.
В этот момент в замке повернулся ключ.
— Геночка! — раздалось из коридора. — Сынок, ты дома? Я как чувствовала!
Валентина Петровна вошла в кухню так, как входит ледокол, медленно и неотвратимо. Ей было восемьдесят два года, она носила тёмно-синее пальто с облезлым меховым воротником и держала в руках свёрток в клетчатом полотенце, из которого шёл тёплый пар. Про ключ Надежда Аркадьевна совсем забыла. Отдала когда-то, больше двадцати лет, на всякий случай, а забрать так и не собралась.
— Мама, — Гена вскочил и тут же сделал обиженное лицо. — Вот, видишь, в каком я состоянии? Приезжаю с работы, а меня тут допрашивают.
— Вижу. — Свекровь опустила свёрток на стол и оглядела Надежду Аркадьевну с головы до ног. — Надя, ты что, мужа не покормила?
— Он не просил, Валентина Петровна. Он требовал.
— Требовал! — Свекровь всплеснула руками. — А как ему не требовать, если дома холод? Я тебе скажу, как есть. Тридцать один год мой сын тебя терпит. Работает, тащит в дом, а ты сидишь в своей комнате и смотришь на него, как на пустое место.
— Мама, не надо, — вяло сказал Гена, но по глазам было видно, что надо.
— Надо! Пирожков я ему принесла, с капустой и с яйцом, горячих. Потому что у него дома тарелка пустая. Эх, Надя, неблагодарная ты. Человек устал, ему передышка нужна. А женщина на то и женщина, чтобы потерпеть, промолчать, пожалеть. Я с его отцом сорок лет прожила, всякое видала, и ничего. Терпела.
Надежда Аркадьевна сложила полотенце вчетверо и положила на край стола.
— Хорошо. Пойдёмте, я вам кое-что покажу.
— Что ещё за показ? — насторожился Гена.
— Идите за мной. Оба.
Она прошла в большую комнату. Там у стены, под клетчатым пледом, громоздилось что-то высокое и угловатое. Надежда Аркадьевна потянула плед на себя. Пять картонных коробок, перетянутых скотчем, ровных, как кирпичи. На каждой синим маркером печатными буквами. «Гена. Зима». «Гена. Обувь». «Гена. Бумаги и инструменты». «Гена. Бельё». «Гена. Разное».
Свекровь открыла рот и забыла его закрыть. Гена остановился на пороге, и впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то живое. Не стыд. Растерянность.
— Это что? — спросил он.
— Твои вещи. Я собирала их три дня. Начала в тот вечер, когда ты не взял трубку. Здесь всё твоё. Бритва, свитера, удочки, папка с чертежами из техникума, которую ты ни разу не открывал. Носки я пересчитала. Двадцать одна пара.
— Ты с ума сошла? — Гена нервно хохотнул. — Надь, ты что, меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из моего, Гена.
Стало тихо. Часы в коридоре тикали громко, словно хотели вмешаться.
— Что значит «из твоего»? — медленно спросила Валентина Петровна. — Они тридцать один год здесь живут. Они муж и жена.
— Квартира мне досталась от деда, от Тимофея Игнатьевича. По наследству, мне одной, и бумаги на это есть. Вы же знаете, Валентина Петровна. Вы тогда ещё сказали, что слава богу, хоть жильё у девки есть. Гена жил здесь, потому что я его пустила. Я не упрекаю. Так просто было.
— Мало ли что было! — Гена шагнул вперёд. — Я здесь ремонт делал! Я полки вешал!
— Полки ты вешал два раза. Одну я потом перевесила, она падала. А ремонт в позапрошлом году я оплатила с проектов. Помнишь, ты сказал, что у нас трудные времена и мне надо брать больше заказов? Я брала. Я до сих пор беру.
— Ты моих денег никогда не считала, — буркнул он.
— Считала, Гена. Только молчала. За прошлый год я заработала столько, сколько ты не заработал бы и за три. Дома, перепланировки, схемы перекрытий. Ты думал, я там квадратики рисую. А люди за эти квадратики платят по двести тысяч. Ты ни разу не спросил. Ни разу не зашёл посмотреть, что у меня на мониторе.
— Она нас деньгами попрекает! — Свекровь схватилась за сердце. — Геночка, слышишь? Нас! Деньгами!
— Не попрекаю, Валентина Петровна. Объясняю, откуда взялось всё, что вы ели последние годы.
Лицо у Гены пошло красными пятнами. Он подался к ней, нависая, как нависал много раз, когда ему нужно было показать, кто в доме главный. Раньше она в такие минуты отступала к окну. Сейчас не отступила.
— Слушай меня, — сказал он тихо и зло. — Куда ты денешься? Куда, Надя? Тебе пятьдесят семь лет. Кому ты нужна? Через неделю сама позвонишь, приползёшь, будешь просить, чтобы вернулся. Ещё пожалеешь, помяни моё слово.
— Коробки несите вниз, — ответила она. — Лифт работает. Машину можно подогнать к самому подъезду, у соседей сегодня место свободное, я смотрела.
Они таскали коробки молча, сопя. Гена бормотал что-то себе под нос, свекровь стояла у вешалки с поджатыми губами и несколько раз повторила «бессовестная», но уже без прежней силы. Из соседней двери выглянула Зоя Павловна, поймала взгляд Надежды Аркадьевны и тихо, как мышь, прикрыла дверь обратно.
Когда последняя коробка уехала вниз, Надежда Аркадьевна протянула руку.
— Ключ, Валентина Петровна.
Свекровь долго рылась в кармане, нашла, посмотрела на ключ, как на что-то живое, и бросила его на пол. Звякнуло.
— Подавись, — сказала она и выкатилась на площадку.
— Пирожки ваши остались на столе, — сказала ей вслед Надежда Аркадьевна.
— Не трогай! — донеслось с лестницы. — Это сыну!
Гена остановился в дверях. Обернулся, и она увидела, что он вовсе не испуган и не раздавлен, а просто не верит, что всё это настоящее. Что можно вот так, спокойно, без криков.
— Ты приползёшь, — повторил он.
И с силой дёрнул дверь на себя. Она захлопнулась с таким грохотом, что с вешалки упал шарф, а в потолке дрогнула лампа.
Надежда Аркадьевна подняла ключ с пола, повернула замок один раз, потом другой, потом накинула цепочку.
Она стояла в тишине и слушала, как в подъезде гудит лифт, как глухо стучат вниз по лестнице чьи-то шаги, как во дворе хлопает дверца машины. Потом всё стихло. Остались только следы. Рыжие, с рубчиком от тяжёлых подошв, они тянулись от порога через весь коридор до самой кухни, и по ним можно было, как по карте, восстановить весь его путь. Она достала ведро, налила тёплой воды и стала мыть пол. Мыла долго, дольше, чем нужно. Когда вымыла, посмотрела, нашла ещё одно пятно и вымыла снова.
На кухонном столе лежал свёрток в клетчатом полотенце. Пар из него давно вышел. Надежда Аркадьевна развернула край. Пирожки лежали плотно, один к одному, золотистые, чуть примятые. С капустой и яйцом. В первые годы замужества свекровь пекла такие по воскресеньям, и она ела их тогда с удовольствием, стесняясь просить добавки.
Она взяла один и понюхала. Пахло домом. Чужим, но тёплым. Она постояла так минуту, держа пирожок на ладони, потом положила обратно, завернула свёрток, вышла на лестничную площадку и бросила его в мусоропровод. Крышка лязгнула. Внизу, в темноте, что-то глухо упало.
Полотенце было хорошее, жалко. Но доставать его она не стала.
Вернувшись, она заперла дверь, хотя дверь и так была заперта, и пошла в маленькую комнату. Там на мониторе всё ещё светилась рабочая схема, которую она бросила в четверг вечером. Разрез перекрытий для дома семьи Берёзиных, двухэтажного, с мансардой и большой верандой. Курсор мигал в углу, как маленькая лампочка, которая ждёт.
Надежда Аркадьевна села в кресло. Руки теперь дрожали, и она положила их на колени, чтобы переждать. Дрожь прошла через несколько минут. Тогда она взялась за мышь и провела первую линию. Линия вышла кривой. Она стёрла её и провела вторую.
Телефон зазвонил в начале двенадцатого. На экране высветилось «Леся».
— Мам, ты не спишь?
— Нет.
— Папа звонил. — Дочь замялась. — Он плакал, мам. Или делал вид, я не поняла. Говорит, ты выставила его с вещами, при бабушке. Это правда?
— Правда.
— А почему? Вы же всегда ругались потихоньку, но чтобы так…
— Леся, я расскажу при встрече. Не по телефону.
— Мам, ты уверена? — Голос дочери стал тонким, как в детстве, когда она боялась грозы. — Ему же пятьдесят девять. Куда он пойдёт?
— К бабушке. Бабушка с ним.
— А ты как?
Надежда Аркадьевна посмотрела в коридор, где пол ещё не просох.
— Не знаю, Лесь. Но дверь я закрыла.
Дочь помолчала, потом сказала «Я завтра позвоню» и отключилась, не договорив своё обычное «целую». Эта маленькая пропущенная фраза засела в Надежде Аркадьевне, как заноза под ногтем.
Олеся жила в Казани, растила шестилетнего Тёму и работала в школе. Приезжала два раза в год, всегда ненадолго, всегда с подарками для отца, потому что отца она любила так, как любят людей, которые умеют рассмешить. Мужем её был Ренат, тихий, добрый человек, который с тёщей почти не разговаривал, но каждое лето привозил ей из деревни банку мёда.
Заснуть она не смогла. Постояла у окна, потом села на край кровати и впервые за много лет оказалась в спальне одна. Кровать вдруг стала огромной, как поле. Надежда Аркадьевна легла посередине, раскинула руки, и ей захотелось сразу и смеяться, и плакать, но не получилось ни то ни другое.
Странно, но в ту ночь она не вспоминала ни мотель, ни жасмин, ни Алину. Она вспоминала, как они познакомились. Ей было двадцать шесть, она чертила в проектном институте, а он пришёл с бригадой смотреть какой-то подвал. Высокий, загорелый, в куртке с большой молнией. Так смешно рассказывал про своего начальника, что она хохотала в коридоре, прикрывая рот папкой. Дед Тимофей Игнатьевич посмотрел на него один раз за чаем, а когда Гена вышел на балкон, сказал ей тихо, на кухне.
— Парень добрый, Надюша. Но он любит, чтобы его кормили и хвалили. Ты ему сразу покажи, что у тебя есть своё.
Она тогда обиделась на деда. Решила, что он придирается, как все старики.
Своё у неё было всегда. Просто она убрала его в маленькую комнату и прикрыла дверь, чтобы никому не мешать.
Потом она вспомнила шпильку. С тех пор прошло лет семь, а шпилька до сих пор стояла перед глазами. Нашлась в машине, под сиденьем. Длинная, блестящая, не её. Надежда Аркадьевна положила шпильку на место и ничего не сказала. Потом была помада в кармане пальто, потом звонок с незнакомого номера, который сбросили, едва она сказала «алло». Каждый раз находилась причина не разбираться. Заказ срочный, дочь выходит замуж, у Гены неприятности на работе. Она молчала не от слабости. От усталости. Работать было проще, чем выяснять.
Но в четверг вечером, когда Гена не ответил ни на один звонок, внутри у неё что-то щёлкнуло, как выключатель. Не боль и не злость. Просто стало ясно, что дальше так не будет.
Утром она вышла за хлебом и на лестничной площадке столкнулась с Зоей Павловной, соседкой из квартиры напротив. Той было семьдесят, она носила вязаную шапку с помпоном и знала всё про всех в подъезде раньше, чем это становилось известно самим жильцам.
— Надюша, что вчера было? Стучали, топали. Я думала, ремонт затеяли.
— Не ремонт, Зоя Павловна.
— Неужто выгнала? — Соседка прижала к груди пакет с кефиром. — Мужа? С мамашей его?
— Я никого не выгоняла. Я просто не пустила их дальше порога.
— Ну ты даёшь. А он что?
— Сказал, что приползу.
Зоя Павловна цокнула языком, но в глазах у неё мелькнуло что-то очень похожее на уважение.
— Знаешь, двадцать лет я на тебя смотрела и думала, чего это Надька молчит. Он же с тобой разговаривал, как с прислугой. Я через стенку слышала.
— Слышали?
— Так стены картонные. — Соседка махнула рукой. — Приходи вечером, у меня пирог яблочный. Только не с капустой, у меня на капусту после вчерашнего глаза не смотрят.
Надежда Аркадьевна впервые за двое суток рассмеялась. Смех вышел сиплый, как у человека, который давно не пользовался голосом.
Вечером она пошла к соседке. Квартира у Зои Павловны была тесная, уставленная вязаными салфетками и фотографиями в рамках, а на плите остывал яблочный пирог. Сели у окна. Чай был крепкий, чуть горьковатый.
— Ешь, не стесняйся, — сказала Зоя Павловна. — Я его по маминому рецепту делаю, тесто на сметане.
— Очень вкусно.
— Надюш, мне тебе кое-что надо сказать. — Соседка помешала ложечкой в чашке, хотя сахара там не было. — Я весной видела твоего с девушкой. У остановки, напротив аптеки. Молодая, в светлом плаще, смеётся. Он ей сумку нёс. Я ещё подумала, может, дочка какая. А он её за локоть держал, не как дочку.
Надежда Аркадьевна поставила чашку на блюдце. Тихонько, чтобы не звякнула.
— Почему вы мне тогда не сказали?
— А ты бы поверила? — Зоя Павловна вздохнула. — Ты бы решила, что я сплетница. А мне и жалко тебя было, и неловко. Двадцать лет по соседству живём, а разговоры у нас всё про погоду да про квитанции.
— Поверила бы, — тихо сказала Надежда Аркадьевна. — Только сделала бы вид, что нет.
— Вот и я о том. — Соседка придвинула ей блюдце с пирогом. — Ты ешь. Нечего на голодный желудок горевать.
Они долго сидели, пока за окном не стемнело и во дворе не зажглись фонари. Говорили про детей, про цены на овощи, про соседку с пятого этажа, у которой завёлся кот-бродяга. Про Гену больше не заговаривали. И Надежде Аркадьевне вдруг стало легко, как бывает, когда с плеч наконец снимают тяжёлую сумку, которую носила так долго, что перестала замечать.
Утром зазвонил телефон. Игорь Берёзин, заказчик, говорил быстро, будто боялся, что его отключат.
— Надежда Аркадьевна, получил вашу схему! Жена в восторге. Спрашивает, нельзя ли веранду сделать пошире. И окно в кухне на восток, чтобы по утрам было светло.
— Можно. Окно поставим на восток, веранду раздвинем на метр. Только придётся пересчитать нагрузку на балку.
— Пересчитывайте! Вы лучшая, честное слово. Я соседу про вас рассказал, он тоже позвонит.
— Спасибо, Игорь Николаевич. К четвергу пришлю.
Она положила трубку и посидела, глядя на свои руки. «Вы лучшая». Гена ни разу не сказал ей таких слов. Он вообще не знал, как она работает. Видел, что она сидит перед монитором, и думал, что она отдыхает.
Дни пошли ровные, как строчки в таблице. Утром кофе, потом работа, днём прогулка до магазина, вечером опять работа. Тишина в квартире сначала давила, потом стала привычной, а потом оказалась очень удобной. Никто не хлопал дверцей холодильника. Никто не требовал колбасу. Никто не спрашивал, почему на монитор она смотрит дольше, чем на него.
В первую неделю телефон оживал по двадцать раз в день. Гена писал то грозно, то жалобно, то снова грозно. «Надя, ответь». «Я погорячился, давай без глупостей». «Ты ещё пожалеешь». «Мама плохо спит, ты довольна?» «Надюш, ну что мы как дети». Она читала каждое и не отвечала ни на одно. На восьмой день сообщения стали приходить реже, на десятый прекратились. Тишина, которая наступила после, оказалась громче любого крика.
Она переставила стол в маленькой комнате к окну и купила себе новое кресло с высокой спинкой, которое давно присмотрела и всё откладывала, потому что «лишние траты». Вечером приготовила то, что любила и что Гена терпеть не мог. Запечённую рыбу с лимоном и зеленью. Накрыла на одного, поставила тарелку у окна, зажгла маленький светильник вместо яркой люстры и ела медленно, пробуя каждый кусок. Рыба оказалась вкуснее, чем помнилось. А может, дело было не в рыбе.
Спала она теперь по диагонали, закинув ногу на одеяло. По ночам иногда просыпалась и прислушивалась, не поворачивается ли ключ. Первую неделю прислушивалась каждую ночь. Потом через раз. Потом перестала.
В ванной нашлась его зубная щётка, синяя, с изжёванной щетиной. Она долго держала её в руке, потом завернула в газету и отнесла в мусорное ведро. Ни злости, ни торжества. Щётка и щётка.
А тяжёлые ботинки, кажется, так и продолжали стоять у порога, хотя порог был пуст. На девятый день Надежда Аркадьевна нашла рыжий комок глины за обувной полкой, высохший, твёрдый, как камень. Подержала в ладони и выбросила в ведро. Странное дело, но именно этот комок довёл её до слёз, а не чек, не жасмин и не крики. Она села на пуфик в коридоре и проплакала минут десять, тихо, без всхлипов, как плачут люди, которые не хотят, чтобы услышали соседи. Потом умылась и пошла работать.
На двенадцатый день в дверь позвонили. Звонили долго и настойчиво, с нажимом, как звонят люди, привыкшие, что им открывают сразу. Надежда Аркадьевна подошла и посмотрела в глазок. На площадке стояла Валентина Петровна в том же тёмно-синем пальто, с сумкой в руках, и лицо у неё было серым и осунувшимся.
— Надя, я знаю, что ты дома. Открой. Поговорим как женщина с женщиной.
— Говорите, Валентина Петровна. Я вас слышу.
— Через дверь?
— Мне так удобнее.
За дверью зашуршало, свекровь, видимо, переступила с ноги на ногу.
— Он у меня исхудал, — сказала она другим голосом, без прежней властности. — Не спит, по ночам на кухне ходит. Я ему пирожки пеку, а он есть не хочет. Ты, Надя, сына довела.
— Он взрослый человек, ему пятьдесят девять.
— Для матери всё равно дитя. Скажи мне, Надя, только честно. Ты про эту девочку знала? Раньше знала?
Надежда Аркадьевна прислонилась лбом к холодному металлу двери.
— А вы, Валентина Петровна, знали?
Тишина за дверью тянулась долго. Потом снова зашуршало пальто, и каблуки неровно, будто на каждой ступеньке спотыкаясь, пошли вниз по лестнице.
Надежда Аркадьевна так и стояла, пока внизу не хлопнула дверь подъезда. Ответа она не получила. Но, кажется, получила все ответы сразу.
На пятнадцатый день она отправилась в банк. Откладывала, пока могла, но по её счёту всё ещё числилась дополнительная карта на имя мужа, та самая, из чека.
— Мне нужно закрыть дополнительную карту. Она на мужа.
— Конечно. Паспорт, пожалуйста. — Девушка за стойкой, совсем молоденькая, с серьёзным лицом, застучала по клавишам. — Перед закрытием многие хотят посмотреть историю операций. Показать?
— Покажите.
Список был не длинный. Цветочный салон. Ресторан «Три медведя». Две заправки. Парфюмерный магазин, четырнадцать тысяч девятьсот. Мотель «Сосновый берег», две ночи. Надежда Аркадьевна прочла всё до конца, не торопясь, как читают смету. Парфюмерия. Значит, жасмин стоил дороже, чем его тяжёлые ботинки.
— Закрывать? — тихо спросила девушка.
— Закрывайте.
— Вам, может, воды? — Девушка вдруг смутилась. — Просто у вас лицо… Извините.
— Лицо у меня обыкновенное, — улыбнулась Надежда Аркадьевна. — Просто я только что закончила очень долгую работу.
В субботу к ней приехала Ирина, бывшая сослуживица из проектного института, с которой они дружили ещё с молодости. Ирина привезла вишнёвый торт и пакет мандаринов, села на кухне, не снимая шарфа, и сразу заявила, что всё знает от общих знакомых.
— Ну, рассказывай. Правда, что он тебе изменял, а ты его с мамой выставила?
— Правда.
— Господи. — Ирина размотала шарф. — А я всю жизнь думала, что ты у нас самая тихая. Что с тобой можно хоть дом сносить, ты слова не скажешь.
— Я и была тихая.
— И что же случилось?
— Не знаю. Наверное, ничего не случилось. Просто накопилось и перестало помещаться.
— Надя, а ты не жалеешь? Ну, вот честно. Одной в такой квартире. Три комнаты, пятьдесят семь лет. Он хоть и такой, а всё-таки рядом был.
Надежда Аркадьевна разрезала торт. Вишня вытекла на блюдце тёмной струйкой.
— Жалею, — сказала она. — Иногда. По вечерам, когда некому сказать, что чайник закипел. Но знаешь, Ир, я посчитала. За тридцать один год он сказал мне про чайник раз, наверное, двадцать. Остальное время он говорил про то, что я не так что-то сделала.
— Ну да. — Ирина помолчала. — А мать его? Правда, что у неё ключ был?
— Был. Двадцать лет с лишним. Она заходила, когда хотела, и открывала холодильник.
— И ты молчала?
— Ир, я столько всего молчала, что удивляюсь, как у меня язык не отсох.
Они засмеялись одновременно, и от этого смеха в кухне стало как-то светлее. Ирина ушла поздно, оставив на столе пакет с мандаринами, и пообещала приезжать каждую субботу, но Надежда Аркадьевна знала, что получится не каждую. Её это не огорчало.
На двадцать третий день ей стало плохо. Без повода, посреди обычного вторника. Она сидела над сметой, цифры плыли, а в груди ныло, как ноет зуб, к которому прикоснулись холодным. Надежда Аркадьевна встала, прошлась по квартире и остановилась у вешалки, где раньше висела его куртка. Крючок был пуст.
Телефон лежал на тумбочке. Она взяла его, нашла в списке «Гена», посмотрела на имя и подержала палец над кнопкой. Долго, секунд тридцать. Что она скажет? Что соскучилась? Это было бы неправдой. Что дома стало слишком тихо? Это было бы правдой, но не причиной. Она ведь вовсе не по нему скучала. Она скучала по тому, что в этих стенах хоть кто-то был.
Она положила телефон лицом вниз, заварила чай, села в новое кресло и сидела, пока тяжесть в груди не стала просто усталостью. К вечеру стала.
В тот же вечер Надежда Аркадьевна достала из нижнего ящика письменного стола старую картонную папку. Она не открывала её лет двадцать. Внутри лежали бумаги на квартиру, пожелтевшие, с круглой печатью, и среди них сложенный вчетверо листок в клетку. Почерк деда, крупный, с наклоном. Там не было ничего важного. Список слесаря, телефон водопроводчика, и внизу одна строчка. «Надюша, окна не заклеивай, пусть дышит».
Она прочла бумаги от первой строчки до последней. Фамилия там стояла одна, её собственная. Гены нигде не было, ни в одной строчке, и никогда не было. Двадцать с лишним лет она жила в собственной квартире так, будто снимала угол у собственного мужа.
На дне ящика, под папкой, лежал ещё и дедов деревянный угольник, потёртый, с нанесёнными делениями. Тимофей Игнатьевич чертил им землемерные планы. Надежда Аркадьевна взяла его в руки. Он был тёплый, как будто его только что держали. Она положила угольник на стол, рядом с монитором, на случай, если понадобится.
Леся звонила каждое воскресенье, и разговоры шли вокруг да около. Про Тёму, который научился читать по слогам. Про Рената, у которого на работе сменился начальник. Про погоду в Казани. Про отца ни слова. Обе осторожно обходили эту тему, как обходят лужу на тёмной лестнице.
Однажды Леся не выдержала.
— Мам, он мне пишет. Каждый день. Сначала жаловался, потом стал просить, чтобы я с тобой поговорила.
— И что ты ему отвечаешь?
— Пока ничего. Я хочу сначала тебя услышать. Ты мне так и не рассказала, почему.
— Приезжай, расскажу.
— Приеду. Только Тёма болел, потом у Рената отпуск не дали… Скоро.
— Хорошо, — сказала Надежда Аркадьевна. — Я подожду.
И ждала. Но где-то глубоко она понимала, что тот разговор окажется тяжелее, чем разговор в коридоре с коробками.
Прошло два месяца. Выпал первый снег, мелкий, сухой, он не таял на подоконнике, и по утрам Надежда Аркадьевна смотрела на него, пока остывал кофе. Заказов стало больше. Берёзин привёл знакомого, знакомый привёл ещё одного, и в ежедневнике на три месяца вперёд почти не осталось пустых клеток. Она наняла студентку Катю, чтобы та помогала с таблицами и сметами. Катя приходила два раза в неделю, пила чай и смотрела на хозяйку с таким почтением, что Надежде Аркадьевне становилось неловко и приятно одновременно.
— Надежда Аркадьевна, а вы сами в таком доме жили бы? В берёзинском?
— Нет. Слишком много веранд. Я люблю, когда окна маленькие и в комнате можно спрятаться.
— А я думала, вы любите простор.
— Простор я люблю для работы. А для жизни нужен уголок, где тебя никто не найдёт.
Катя кивнула так серьёзно, будто записывала.
На прошлой неделе Зоя Павловна поймала её у лифта и, не здороваясь, выпалила новость.
— Видела твоего. У рынка. Идёт за мамашей с сумками, как привязанный, голову опустил. А она ему на ходу что-то выговаривает, пальцем тычет. Серенький такой стал, Надя, как воробей под дождём.
— Он не мой, Зоя Павловна.
— Ну, не твой, не твой. — Соседка внимательно посмотрела на неё. — А ты, я смотрю, посвежела. Будто в санаторий съездила.
— Не в санаторий. Просто высыпаюсь.
А в субботу она впервые за много лет поехала на объект сама. Берёзин звал давно, а она всё отнекивалась, отправляла чертежи по почте и считала, что этого достаточно. Для поездки купила грубые рабочие ботинки на толстой подошве. Продавец, румяный парень, спросил, для мужа ли берёт. Она ответила, что для себя. Ботинки оказались тяжёлыми, зато шаги в них выходили твёрдые, и на промёрзшей глине площадки они оставляли чёткие следы, которые ей совсем не хотелось затирать.
— Хозяйка приехала! — крикнул бригадир, коренастый мужик в каске. — А мы думали, вы только по бумаге существуете.
— Существую, — засмеялась Надежда Аркадьевна. — Показывайте, где у вас тут веранда.
Она ходила по площадке два часа, трогала балки, мерила шагами будущую кухню, спорила с бригадиром про высоту окна. Щёки горели от мороза, пальцы окоченели, а она не могла перестать улыбаться.
В воскресенье вечером она сидела над чертежом винтовой лестницы для загородного дома. Деревянной, с точёными перилами. Никак не могла решить, сколько ступеней уложить на повороте, чтобы человеку с больными коленями подниматься было удобно, и поймала себя на том, что думает вовсе не о заказчике. Просто ей нравилось, когда лестница пологая. Без резких углов, без прыжков через ступеньку.
Телефон зазвонил в девятом часу. На экране высветилось «Гена». Она смотрела на это имя, пока оно не погасло, потом оно загорелось снова. На четвёртом звонке Надежда Аркадьевна взяла трубку.
— Слушаю.
— Надюш. — В трубке помолчали. — Привет. Это я.
Голос она узнала сразу. И не узнала. Он был тот же, но с новой, липкой ноткой, как у человека, который заранее улыбается, чтобы его не прогнали.
— Здравствуй, Гена.
— Ты только не бросай трубку, ладно? Я быстро. Мама на кухне гремит посудой, а телефон мой она на ночь забирает. Представляешь? Мне пятьдесят девять лет, а я как школьник.
Он коротко хохотнул и замолчал, ожидая, что она подхватит. Она не подхватила.
— Надь, я тут много думал. Ты же знаешь, как оно бывает, когда остаёшься один и начинаешь соображать. Мама с утра до ночи ходит за мной по пятам. В девять вечера свет выключает, ключ от квартиры у себя держит, каждую копейку считает. Сахара в чай две ложки, не больше, это на мои-то годы! Я ей говорю «мама, я взрослый», а она «ты у меня всегда маленький». Пирожки каждый день. Каждый день, Надя! Я их уже видеть не могу.
— Как жаль, — сказала Надежда Аркадьевна.
— А Алинка… — Он понизил голос, будто делился чем-то стыдным. — Ты знаешь, оказалась совсем не та. Корыстная. Ей всё подавай, телефон за семьдесят тысяч, сумку, машину в рассрочку. А как узнала, что квартира не моя и что по карте больше ничего не проходит, в один день собрала вещи и ушла. Ещё и мой свитер прихватила, представляешь? Новый, который ты мне на день рождения дарила.
— Свитер ты выбрал сам, Гена. Я только оплатила.
— Да какая разница! — Он спохватился и смягчил голос. — Надь, слушай. Я многое понял. Правда. Давай начнём с чистого листа. Как будто ничего и не было. Я в субботу приду, куплю торт, твой любимый, с вишней. Посидим, поговорим по-человечески, как нормальные люди. Мы же не чужие, тридцать один год за плечами.
Надежда Аркадьевна откинулась в кресле. На мониторе мигал курсор рядом с недорисованным поворотом лестницы. Она смотрела на него и вдруг заметила, что улыбается. Не зло, а как-то по-домашнему, как улыбаются, слушая детскую выдумку.
— Гена, а помнишь, ты спросил, куда я денусь?
— Когда?
— В тот вечер. В коридоре, между коробками.
— Да мало ли что я сказал! Я был на нервах…
— Ты был прав, — сказала она. — Деваться мне действительно было некуда. Поэтому я осталась у себя дома.
В трубке стало тихо. Было слышно только, как где-то далеко работает телевизор.
— Надя, ты это к чему?
— К тому, что тебе я советую остаться у мамы. Там сытно. И под присмотром.
— Ты что, смеёшься надо мной? — Голос у него полез вверх, потерял липкость, стал прежним, обиженным и громким. — Я к тебе по-хорошему, я мириться хотел! Да кто ты без меня? Опять сидеть одной со своими квадратиками!
— С чертежами, Гена. Они называются чертежами. Береги себя.
Она нажала на красную кнопку. Потом открыла список вызовов, нашла его имя, нажала «заблокировать» и подтвердила. Телефон на секунду показал надпись «Номер заблокирован», и всё.
Она ждала, что придёт радость или хотя бы злое удовлетворение. Не пришло ни то ни другое. Пришла тишина, ровная, как чистый лист ватмана. Надежда Аркадьевна встала, вышла на кухню, налила воды и выпила её стоя, глядя в окно. Во дворе кто-то выгуливал собаку. Снег падал косо, и в свете фонаря каждая снежинка была видна отдельно.
Мелькнула мысль позвонить Лесе, но Надежда Аркадьевна её отогнала. Дочь не любила, когда мать звонила первой. Она всегда звонила сама, в самую неподходящую минуту.
Про пирожки она вспомнила вдруг. Про тот свёрток в клетчатом полотенце, который лежал сейчас, наверное, где-нибудь на свалке под снегом. Ей не было жаль ни его, ни себя. Было только странное, почти весёлое удивление, что всё оказалось так просто.
Она вернулась в маленькую комнату. На столе рядом с монитором лежал чистый лист плотной бумаги, который она держала для набросков от руки, и дедов угольник. Давно уже не рисовала от руки, всё в программе. Надежда Аркадьевна взяла мягкий карандаш, приложила угольник и провела линию. Ровную. С первого раза.
Телефон на столе загудел почти сразу. Высветилось «Леся». Надежда Аркадьевна положила карандаш и ответила.
Секунду она смотрела на светящееся имя и представила, как Леся стоит где-то в кухне, в казанской квартире, в старой футболке с котом, прижав телефон плечом. Дочь всегда звонила так, на бегу, между делом, и только голос выдавал, что дело серьёзное.
— Мам, ты что, заблокировала папу?
— Откуда ты знаешь?
— Он мне только что написал. С другого номера. Говорит, ты сошла с ума, выставила его с бабушкой на мороз, а теперь трубку не берёшь. Мам, это правда?
— Не на мороз, Леся. Была осень. Он ушёл к собственной матери, у неё тёплая квартира. А разговаривали мы с ним сейчас, минут пять. И да, я его заблокировала.
— Мам, я не понимаю. Правда не понимаю. Он же отец. Он плакал, говорил, что без тебя пропадает. А ты как будто чужая стала.
— Может быть, стала.
— Два месяца, мам. Я ждала, что ты позвонишь и всё расскажешь, а ты только «приезжай, приезжай».
— Потому что такое по телефону не рассказывают.
— Тогда я скажу сама. — Голос дочери дрогнул. — Он мне сегодня прислал фотографию чека. Из какого-то мотеля, номер на двоих. Написал, что помогал коллеге, а ты раздула из мухи слона. Мам, это правда? Там правда было двое?
Надежда Аркадьевна закрыла глаза. Вот оно. Не коробки, не крики, не ключ на полу. Вот оно, самое трудное.
— Правда, Леся.
— И ты давно знала? Сколько?
— Про этот мотель узнала в тот вечер, когда нашла чек. А про всё остальное… — Она запнулась. — Лет семь я догадывалась. Не знала точно. Не хотела знать.
— Семь лет, — повторила дочь. — Мам, а бабушка Валя? Она мне тоже звонила. Сказала, что ты всё знала и ждала повода. Что ты нарочно.
— Я не ждала повода.
— Тогда почему ты молчала семь лет?
Надежда Аркадьевна посмотрела на лист. Вторая линия, которую она начала, пока слушала дочь, пошла вкось, и она не заметила когда. Ей хотелось ответить правильно, но правильного ответа не было. Был только честный, и он оказался неприятным, как холодная вода.
— Потому что мне так было удобно, Леся. Вот почему.
— Мам…
— Я не буду сейчас оправдываться. Ни перед тобой, ни перед ним. Приезжай в субботу. Только одна, без Рената и Тёмы. Мне нужно, чтобы ты была одна.
— А если папа захочет поехать со мной?
— Тогда ты скажешь ему, что нет. Приедешь одна или не приедешь вовсе. Мне будет больно, но дверь ему я не открою.
Тишина в трубке тянулась так долго, что Надежда Аркадьевна подумала, не оборвалась ли связь. Потом услышала, как дочь дышит, быстро и неровно, как в детстве после слёз.
— Мам, — наконец сказала Леся. — А ты не боишься остаться совсем одна?
— Боюсь, Лесь. Каждый вечер немного боюсь. Но дверь всё равно закрываю.
— Он говорит, что ты ему должна объяснение.
— Я никому ничего не должна. — Надежда Аркадьевна помедлила. — Кроме тебя.
— А если после субботы я не захочу разговаривать ни с кем из вас?
— Тогда я всё равно буду здесь. В этой же квартире. И чайник будет горячий.
На другом конце что-то зашуршало, должно быть, Леся села на пол, как садилась в детстве, когда разговор получался длинным.
— Мам, у тебя голос дрожит.
— Это не голос, — ответила Надежда Аркадьевна и поднесла карандаш к листу. — Это линия кривая. Сейчас поправлю.
